Служба продолжается - Вильгельм

матроса о тайном имени, пока тот морщился от боли. У Бельской уточнил, можно ли будет поговорить с ним позднее. На соседней койке Андрей сидел в форменной куртке из своего времени, оставленной ему для удобства после перевязки. Черкасский заметил необычный покрой, затем глаза человека в ней.

— Андрей Плеханов?

— Да.

— Не вставайте. Я видел замечание о вашем пульсе.

Он не протянул руку. Не из брезгливости: у Андрея левая лежала поверх одеяла, на правой были следы от медицинского пластыря, и неожиданное рукопожатие пришлось бы объяснять обоим. Черкасский сказал, что сначала изучит документы, а разговор проведёт, когда врач укажет допустимое время. Андрей отметил, что государственный чиновник первым делом признал существование врачебной границы, которую он сам пытался нарушить вчера.

Два часа Черкасский читал. Он не сидел на капитанском месте у стола, а занимал боковую скамью под лампой, отдавая секретарю листы для сверки с прежней описью. Иногда просил повторить дату, иногда — объяснить, почему разные наблюдатели указали разную длину штольни. Он возвращался к первичному листу, а не к позднему пересказу. На схеме Андрея задержался там, где красной чертой были разведены установленное и предполагаемое.

— Кто провёл черту?

— Плеханов, — ответила Тучкова. — И я проверила подписи.

— Хорошая граница. Есть ли данные о том, что счёт в Риге принадлежит конечному заказчику?

— Нет, ваше высокопревосходительство. Есть только движение оплаты.

— Следовательно, не пишем «хозяин» там, где у нас «плательщик».

Гребнев кивнул. В его команде вчера пришли к тому же, но теперь имелась ещё одна причина оставить выводы осторожными: любой чрезмерный политический тезис разойдётся по ведомствам быстрее, чем его исправление. Черкасский разглядел ремонтную цепь, сравнил даты размокшего раствора, распорядился сохранить образец не в кабинете, а в сухом опечатанном ящике. Секретарь дважды уточнил, какой из двух одинаковых конвертов предназначен для независимого анализа.

К полудню чиновник попросил Андрея прийти в комнату рядом с лазаретом. Бельская разрешила сорок минут, при условии, что разговор можно оборвать без объяснения причины. Ростовцев вынес стулья так, чтобы Андрей не сидел против яркого окна. Секретарь предложил присутствовать и вести запись. Черкасский попросил его оставить бумагу, но ждать за дверью: сначала личный разговор, официальный протокол затем. Такое отсутствие свидетеля могло и пугать, и облегчать. Андрей спросил, будет ли он потом вправе записать свой пересказ. Черкасский ответил, что следует.

— Расскажите не как попали сюда, — начал он. — Об этом у меня три версии. Расскажите, кого вы уже признали своими.

Андрей ждал вопросов об оружии или о будущем государя. Поэтому первые секунды молчал. Потом назвал Бельскую, Карпова, Ростовцева, Дробышева; назвал капитана Гребнева, с которым не мог согласиться во всём; упомянул Нестерова, знакомого всего один день, и тотчас поправился — «признал своим» не даёт права на такую близость. Черкасский не предложил заменить списком граждан Империи этих нескольких живых людей.

— Странная география для человека, который утверждает, что не принадлежит этому государству, — сказал он.

— К государству и к людям принадлежат по-разному.

— Вы способны разделить это, пока вам помогают. Посмотрим, сохранится ли разница при требовании служить.

Андрей ответил, что служба без обязательства соглашаться с любым политическим решением возможна даже здесь. Черкасский попросил пока не формулировать обещаний, которых никто официально не предлагал. Он хотел понять, в каком месте Андреево представление о долге встретится с законом Империи, а где они будут прямо противоречить друг другу.

— В донесении значится, что вы называете себя коммунистом, — сказал Черкасский. — Значит ли это, что сохранение нынешнего порядка для вас зло само по себе?

— Нынешнего сословного порядка — да. Сохранение людей — нет.

— Удобно различать порядки и людей, пока одни люди не приказывают другим стрелять.

— Ещё удобнее делать вид, будто стрельба объясняет, почему крестьянский сын не может получить то же образование, что дворянский.

Черкасский взглянул на руку Андрея, лежавшую на подлокотнике.

— Оболенский вчера вправе был вас отстранить. Его происхождение и закон оказались по одну сторону, ваша способность видеть опасность — по другую. Вы считаете это доказательством несправедливости?

— Происхождение здесь ни при чём. Он отвечал за расчёт. Я нарушил приказ. Несправедливость начинается, если от происхождения зависит, кто вообще получит право выучиться и доказать, что способен отвечать.

Черкасский не усмехнулся. Он попросил уточнить, кого Андрей считал бы полноправным командиром после реформы и согласился ли бы подчиняться офицеру, происходящему из дворян, если тот получил чин по действующему порядку. Андрей ответил, что уже подчиняется Гребневу, Сомову и Оболенскому. Принцип равных возможностей не аннулирует профессиональной компетентности людей, выросших в неравном обществе. Когда сановник пытался довести его мысль до удобного противоречия, приходилось отвечать точнее, чем на обычном споре с офицером.

— В вашем мире, — спросил Черкасский, — уничтожили сословия?

— Формально да. И получили новые способы неравенства. Я не собираюсь рассказывать сказку, будто будущее решило всё за нас.

— Вы говорите «за нас», когда имеете в виду тех, кто здесь.

Андрей услышал это запоздало. В разговоре о неравенстве он перестал различать два мира. Политическое убеждение оставалось его собственным, но примеры перед глазами уже носили здешние фамилии.

Черкасский переменил тему: попросил рассказать, что значит «из России», если её прошлое не совпало с прошлым его страны. Он не спрашивал точных годов тайных войн; то, что Андрей способен помнить государство, которого для них не существовало, было важнее случайного совпадения дат. Андрей назвал свой Российский флот, СССР и Российскую Федерацию, но сразу оговорил: сведения о его прошлом не служат пророчеством для чужой линии истории. Если здесь победа при Нарве когда-то изменила развитие магии, то ни дипломатическую карту, ни судьбы династий нельзя переносить как школьный ответ.

— Хорошо, — сказал Черкасский. — Большинство моих коллег охотно заплатили бы за готовое будущее. Даже если оно неправильное, пока совпадёт с их намерением.

— Вы не купили бы?

— Я оплатил бы исследование вероятности, не веру в предсказателя. Прошлое вашего мира — полезное предостережение. Как инструкция к чужой машине, у которой половину деталей заменили.

Сравнение было точным и неприятным. Андрей по собственной воле уже пробовал говорить об известных ему больших войнах, революции, массовой грамотности, распаде государства. Ни одно предупреждение не становилось приказом строить именно их будущее. Черкасский спрашивал, при какой смене политики армия у Андрея перестала быть инструментом общего дела и стала собственностью партии. Отвечать односложно было нельзя. Андрей рассказал о людях, которые хотели справедливости и вместе с тем строили аппарат, способный требовать молчания от тех же людей. Он не оправдывал репрессий, но и не отказывался от равенства как цели из-за преступлений тех, кто произносил слово «равенство».

— Вы думаете, в