Служба продолжается - Вильгельм

Карпову, который без речи положил бумагу рядом с собственным письмом. Они не знали, сколько времени пройдёт, прежде чем Дарья сможет ответить, и не имели права требовать от неё ответа вообще. Теперь хотя бы этот путь был проложен и отмечен точно.

Черкасский вечером осмотрел список суточных поставок, подозревая, что среди обычного угля могут идти новые детали установки. Секретарь показал несовпадение в одной партии — слишком много пустой тары. Оказалось, тару вернули с каменоломни для следующей смены, потому что в порту закончились ящики. Малинин подтвердил. Черкасский не распорядился задержать груз ради солидного вида: позволил грузчикам закончить работу, а назавтра проверить новую ведомость. Гребнев спросил, не опасно ли оставлять такие мелочи до утра. Тот ответил, что опаснее сделать систему, в которой честный работник боится сообщать о лишней коробке, зная, что за неё обязательно попадёт под арест.

До отбоя Черкасский задержался у комнаты, где хранили вещи Андрея. Не потребовал показать личное письмо или пачку сигарет, хотя мог, вероятно, приказать и это. Он проверил пломбы на описи и попросил, чтобы оружейник при утреннем обходе ещё раз пересчитал местные патроны. Не потому, что подозревал Андрея в тайном расходе: после двух аварий в учёте должны были стоять реальные числа, а не память о том, сколько «должно было остаться».

Бельская исписала отдельный лист о медицинских последствиях аварии. Там было сказано, что внутренний отклик Андрея и краткое внешнее воздействие на металл произошли в одном интервале; механизм неизвестен, вызванный характер не установлен. Даже сильный государственный интерес не превращал этот интервал в расписание будущих опытов. Черкасский согласился, что столичной лаборатории выдадут копию только вместе с запретом на принудительную проверку. Тучкова получила право приложить собственную поправку: не всякое отсутствие отражения означает отсутствие способности. Три разные руки оставили три разных предела знания.

Оболенский при последнем обходе увидел Андрея в окне. Оба могли сейчас вспомнить вчерашний разговор о нарушенном приказе. Лейтенант только показал, что сухой путь через больничный двор размечен двумя фонарями; его люди провели по нему пустые носилки и смогли развернуться у узкой калитки. Андрей кивнул. Такой обмен ничего не решал о взглядах каждого на государство или революцию, зато завтра при тревоге не придётся вслепую спорить, пройдут ли через калитку раненые.

Комендант оставил для гражданских небольшую тележку у склада. На ней днём возили уголь, а ночью, если понадобится, можно разместить детей или ослабевшего Чеснокова. Одна девочка, уже знавшая от фельдшера новый маршрут, спросила, кто будет тянуть тележку. Назначили двоих рабочих, а не внезапно вспомнили о них при колоколе. Андрею об этом рассказал Мартынов с гордостью, будто они построили крепость. По сравнению с непроверенными нижними дверьми маленькая тележка была единственным сооружением дня, назначение которого люди понимали полностью.

Андрей уснул раньше обычного. Разбудили его не удары из штольни, а стук в дверь лазарета. На пороге стоял Рыжов с сухим чехлом от телефонного аппарата. Дежурный попросил передать Бельской, что Мартынов необходим на больничном дворе: в одном из домов ребёнок повредил руку. Фельдшер вышел сразу. Спустя минуту первый колокол у внешнего поста ударил один раз, как при обычной смене. Второй раз — слишком скоро. Авдотья подняла голову от чистых повязок.

— Это не наша вахта, — сказала она.

Климов из соседней комнаты пытался дозвониться до знака. Слышно было, как ручка аппарата вращается и не получает ответа. На дворе люди остановились с инструментами в руках. Андрей по-прежнему был отстранён, сердечный ритм ещё требовал контроля, и ни один колокол не возвращал ему несуществующего чина. Он надел сапоги, не выходя за дверную раму, и спросил Рыжова четырьмя короткими словами:

— Угроза? Вид? Место? Время?

Матрос ещё не успел ответить. За первым колоколом заговорил второй — у водослива, где не должно было быть никого после темноты.

Через открытую форточку потянуло не морской солью, а холодной металлической водой. Бельская вернулась к дверям с незавязанной сумкой и первым делом пересчитала тех, кто оставался на койках. Не требовалось знать источник сигнала, чтобы понять: если госпиталь придётся двигать, время на сбор должно начаться сейчас. Авдотья разложила чистые повязки по двум сумкам, словно делала это всю жизнь. Андрей сжал край дверной рамы, ожидая, пока Рыжов назовёт то, что видел своими глазами. В соседнем помещении телефон продолжал молчать. Два колокола били с разным опозданием, но слышали их все. На бумаге у входа ещё стояли фамилии людей, которым предстояло доставить носилки до сухой сторожки. Теперь каждое написанное имя должно было ответить настоящим голосом.

Глава 21. "Ночная тревога"

Северная база, ночь с 29 на 30 октября 1890 года

Рыжов стоял на пороге лазарета с чехлом от телефонного аппарата в руках и никак не мог решить, какой колокол слышит сейчас первым. Андрей повторил вопрос о том, что матрос видел сам. Ответ оказался полезнее догадки.

— Водослив открылся, вода ушла к больничному мостку. Со знака огонь дали два раза, вместо одного. Провод к пристани молчит. Время — десять минут после вечернего обхода. Я был у мостка, знак видел издали.

— Доложили Оболенскому?

— К нему побежал другой. Мне велено сюда, предупредить доктора.

В последнем была нужная дисциплина. Рыжов не спрашивал человека без местного чина, можно ли ему перейти на другой пост. Бельская уже собирала больных. Чесноков мог передвигаться на костылях только несколько шагов. Дробышев не удержал бы носилки больной рукой. Санитарка Авдотья Ниловна потребовала от Андрея не помогать пока не выяснят, как работает сердце, и сама назвала две свободные пары рук у кухни.

Огни на наружном знаке погасли разом. Между ударами колоколов возникла короткая пауза, в которую попал треск оторванного телефонного провода. Климов не смог связаться с пристанью, но линия к штабу ещё работала через запасной провод. Он передал: «Угроза — неизвестное вмешательство. Вид — связь и водослив. Место — два поста. Время — сейчас». На другом конце ответили голосом Сомова и приказали сохранять рабочий конец как последний.

Черкасский вышел в коридор без пальто, с документами в тонкой сумке. Он не пытался выяснить, кто виноват в отсутствии резервной линии. Увидев носилки, предложил двум сотрудникам своей охраны помочь Бельской. Она отдала каждому конкретную работу: один держит лестницу, другой остаётся у Чеснокова. Сам сановник спросил у Сомова по уцелевшей линии, достаточно ли двух сигналов для перемещения гражданских. Капитан ответил, что гражданских вести по сухому маршруту, не к лодкам; воду проверит пост у холма.

На листе вечернего распоряжения у больничного двора были указаны имена