Служба продолжается - Вильгельм

Когда они с Авдотьей вернулись в лазарет, Чесноков уже сидел у печки и осторожно разминал пальцы здоровой ноги. Он попросил Андрея описать пойманного у водослива человека. Сопоставил голос и силуэт со своим воспоминанием, но никакого узнавания не получил. Человек по имени «Пётр Иванович» остался неопознанным, и Андрей не позволил переписать это как отрицание личности задержанного. Чесноков терпеливо повторил: «Не видел я его, голос по трубе слышал». Даже в тревоге человек удерживал границу знания лучше некоторых следователей.

* * *

К рассвету отлив открыл часть каменистого берега. Между щебнем лежала пустая сигнальная катушка, слишком лёгкая для той, которую украли у Климова. Оболенский решил оставить два кольца дозора: ближнее ищет след предмета, дальнее не даёт идти к опасной линии посторонним. Пленные гребцы видели где-то у берега свёрток под брезентом, но каждый указывал на разные места. Быть может, они и вправду не знали его назначения. Быть может, по отдельности отрабатывали одинаковую ложь. Никто пока не выпускал их на встречу друг другу.

Ростовцев обнаружил, что на одном гребце нет следов долгой гребли — ладони мягкие, с несколькими свежими мозолями. Тот рассказал, что его наняли накануне для ночной поездки, обещав заплатить за молчание о пассажире. Второй, опытный лодочник, признал, что давно возил контрабандные товары, но не людей к форту. При разговоре с ним Черкасский не выказывал удивления: человек, привыкший нарушать таможенные правила, ещё не обязательно готов убить связиста. Если сделать из всякой мелкой вины одинаковую смертельную измену, настоящее убийство растворится среди чужих привычных преступлений.

Мать Лизы вернулась из сторожки за вещами. Девочка больше не плакала из-за шины, зато обвиняла мать, что та обещала показать, как внутри работает сигнальный колокол, а ночью не показала. Авдотья объяснила ей, что у колокола работа не для экскурсии и после окончания тревоги можно посмотреть на старый запасной без лестницы. Эти слова прозвучали странно в день смерти Климова, но Андрей не поправил её. Ребёнку нужна была уверенность, что взрослые способны говорить о будущем не только как об угрозе.

Кузьмин пришёл к складу с новым списком грузчиков. Один из них исчез за несколько часов до тревоги. Не жил на острове постоянно; на прошлой неделе получил плату за работу с ящиками у затвора. Его фамилию записали в поиск, а не в обвинительное заключение. Кузьмин настаивал: исчезновение при шторме может значить, что человек спрятался от своих кредиторов, ушёл к родственникам или лежит в воде. Следователь кивнул и спросил, какая у него была обычная дорога домой. Счётчик показал её на карте; на той дороге никто ещё не проверял два рыбацких сарая.

Сомов собирал сводку при участии Гребнева и Черкасского. В графе «спасённые» стояли все больные и семнадцать гражданских семей; после пересчёта выяснилось, что детей двадцать один, а не число из вчерашней памяти писаря. В графе «погибшие» — один телеграфист. «Раненые» включали Лунёва и двоих караульных, не считая нападавшего. Непонятный стержень не нашли, нижние двери не открыли. Сводка не была победной. Вместе с тем никто из гражданских не погиб, и система, которую хотели расшатать, не получила нового питания.

— Вы удержали главный вход, — сказал Андрей Гребневу.

— Вы удержали больных на сухой дороге. Делайте свои выводы так же осторожно, как мои: мы не знаем ещё, пытались они пробраться внутрь или заставить нас самих открыть дверь.

Черкасский вносил в отчёт третью возможность: кто-то пытался вынести оборудование, а остальные отвлечения не имели отношения к нижней установке. Полный перечень целей можно будет составить, когда нашли украденную катушку и проверят, где она использовалась. Неудовлетворённость от неопределённости не давала разрешения выбирать один вариант ради красивой точки в докладе.

Андрей почувствовал под курткой боль вдоль левой руки. Он не обхватил её, чтобы Черкасский не подумал, будто вопрос о статусе закончился новой опасной способностью. Сановник заметил всё равно, остановил разговор и направил его к Бельской. Доктор сняла рабочую повязку и оценила состояние: никакого нового поражения, усталость после бессонной ночи и выстрела. Аритмия вернулась короткими сериями; ему предписали больше не выходить на пост до повторной проверки. Савельев принял винтовку по акту. В описи осталось двадцать девять патронов, и даже цифра эта требовала подписи свидетеля.

У Бельской Андрей встретил Сомова. Капитан держал письмо семье Климова — его ещё надо было отправить по восстановленной линии. Он спросил, не видел ли Андрей среди записей телеграфиста адрес сестры. Андрей не видел и не стал выдумывать. Авдотья сказала, что на внутренней стороне ящика с бумагами Климов крепил записку о денежных переводах; там могла быть точная улица. Нашли её вместе. Человек оставил подсказку для обычной жизни, и эта подсказка теперь помогала в беде, которой он не мог предвидеть.

В ящике находилась и другая бумага: незаконченная сводка помех, где три даты оказались отмечены красным. В каждую из этих дат меняли расписание водослива на час и переставляли ночной караул у знака. Климов собирался спросить, почему технический ремонт и оборонная смена совпадают. Совпадение могло объясняться общим расписанием транспорта; могло указывать на человека, видевшего оба журнала. Андрей не стал выводить имя. Сомов отправил копию Ковалёву и приказал проверить три события отдельно, чтобы не подогнать ответы под красные отметки погибшего.

К полудню Лунёв передал просьбу дать показание вновь. Рана не мешала говорить, он хотел указать точное место, где увидел второго человека у лестницы. Оболенский велел привезти ему план без подписи других свидетелей, дать самому отметить место и сравнить потом. Ни прежняя вода Чеснокову, ни нынешняя рана не освобождали его от вопросов. Андрей с облегчением понял, что лично ему не придётся решать по своему впечатлению, виновен ли этот лейтенант. Нельзя передоверять внутреннему чувству то, для чего люди старательно сохраняют место, время и разные записи.

Черкасский собрал небольшое совещание у штабного стола. Главным итогом ночи счёл не имена взятых у воды, а одновременно открывшиеся уязвимости: связь имела скрытую ветку, водослив менял путь гражданских, человек с обычным пропуском мог подойти к проводу лазарета, а украденная катушка до сих пор не найдена. Секретарь занёс не «разгром сети», а четыре отдельных задания с ответственными. Гребнев указал, что после пожара документов их, возможно, окажется больше. Он не сказал «если» — коробку Климова уже пытались открыть, а ночью над складом документов видели дым, который пока списывали на мокрую печь.

Андрей внёс одну поправку: семьи,