Служба продолжается - Вильгельм

— На Соловках погибли люди, — ответил полковник. — Он наверняка рассчитывает, что вы это прочтёте до других строк.

Николай опустил пластину. В отчёте уже было два имени — Савелий Нестеров и Илья Климов — и три графы, пока закрытые пометкой «проверяется». Следующий курьер привезёт новые имена. Отдалённость базы делала перечисление аккуратным, но не менее человеческим. Он попросил секретаря выписать, какие семьи уже уведомлены, и не выдавать столичным ведомствам извещения о смерти раньше северного командира. Секретарь пометил поручение карандашом, не дожидаясь особой печати.

Из второй папки выпала тонкая записка о незнакомце. «Мужчина, предположительно прибыл из иного времени; участие в событиях документировано; личный статус определён временно». Император в последний раз слышал такое объяснение от профессора, желавшего получить деньги на новую установку. Профессору хватило одного вопроса о погрешности прибора, чтобы забыть свою уверенность. В этот раз записка была подписана Черкасским и Бельской отдельно. Разница была существенной: врач писала о сердце, ожогах, медицинском запрете, а не о чудесном даре. Николай поверил прежде всего ей.

— Если это подделка, она прекрасно организована, — произнёс он.

— Поэтому её опасно считать подделкой, государь.

Полковник заговорил о запасных выходах из дворца, и Николай прервал его движением руки. О личной безопасности они поговорят после того, как он поймёт, кому послужит само известие. Неизвестный человек может стать свидетельством преступления, надеждой исследователя, угрозой придворного оракула или удобной чужой легендой. Пока северяне не дали ему даже собственного российского чина. Это было разумно. У власти есть не только желание присвоить, но и привычка объявлять принадлежащим ей то, чего она не понимает.

— Насколько опасен для трона Черкасский? — спросил Николай.

Орлов-Давыдов не притворился, будто вопрос застал его впервые. Он отвечал за государя, не за душевное спокойствие Гавриила Андреевича.

— Если бы он хотел убрать вас, государь, я узнал бы об этом слишком поздно.

Император усмехнулся. Звук вышел коротким; полковник не поддержал улыбку. Слова не были обвинением. За долгие годы Черкасский научился двигать ведомства так, что приказ выглядит естественным продолжением вчерашней необходимости. Николай мог удерживать такой порядок только пока видел его целиком и не отдавал одним рукам решения о преемнике.

Он велел оставить пластину в сейфе и достал из третьей папки ведомость совсем иного рода. Там не было фотографии. С годами правления императоров соседствовали годы смерти, отречения, недействительного признания и особые примечания о магических покушениях. После убийства Михаила VII в 1888 году государь уже дважды собственноручно просматривал список и каждый раз закрывал раньше середины. Сегодня дошёл до последней страницы. В некоторых строках правление умещалось в длительность службы самого молодого камердинера.

— У нас любят говорить о пятом годе, — сказал Николай, не поднимая глаз. — Мой будет в девяносто третьем. Вы бы хотели, чтобы я начал к нему готовиться в девяносто втором?

Полковник не отвечал за реформу престолонаследия. Он мог назвать охранные меры, но не сказать, каким должен быть закон для страны после смерти человека, которого охраняет. Император понимал это и потому задал следующий вопрос секретарю. Тот открыл список советников, работающих над порядком наследования. Одни предлагали уточнить полномочия боковых ветвей, другие — защитить наследника от совета, который сам назначает покойного незаконным. Окончательного текста не было; вялость обсуждений уже становилась частью опасности.

Николай попросил подготовить закрытое заседание на следующей неделе. Ни слуха о болезни государя, ни имени будущего наследника в приглашениях быть не должно. Орлов-Давыдов предложил добавить представителя своей службы только для защиты помещения и проверить состав участников отдельно от Черкасского. Николай согласился на первое и не согласился на второе: вынуть Гавриила Андреевича из разговора тайком значило оставить ему право обоснованно назвать заседание недействительным. Его пригласят после возвращения; до тех пор полковник подготовит охрану, а юристы — два независимых проекта.

— Но северным делом он пока должен заниматься там, — сказал государь. — Здесь его очень ждут. Особенно те, кто ещё не знает, что ждёт.

Через час Николай ответил на телеграмму. Разрешил сохранить людей и документы, поддержал медицинский запрет на принудительные опыты, потребовал отдельного донесения о расходе и состоянии обороны. Ни «путешественника», ни «секретное оружие» он не написал. Секретарь удивился сдержанности текста; император спросил, знает ли тот хоть одного человека, который стал безопаснее от того, что его быстро и красиво назвали.

Когда донесение ушло, дворец ещё спал. Николай вернулся к окну с той же стеклянной пластиной, но теперь видел в ней не вещь будущего, а чужую ладонь, которая сняла с неё отпечаток и проставила номер. Там, на севере, делали свою работу, пока столица спорила об историческом значении. Он поставил пластину на стол и позвал полковника обратно: требовалось решить, как провести человека из Петербурга к царю, если тот однажды вернётся не с открытием, а с обвинением. Приказывать заранее, кому верить, Николай не стал.

Глава 22. "Предатель из своих"

Северная база, 30 октября 1890 года

К утру вода у больничного мостка схлынула, оставив на каждой доске белую полоску соли. Матросы смывали её щётками, прежде чем разрешить семьям возвращаться домой. Девочка Лиза, вчера повредившая пальцы, заявила, что соль похожа на сахарную глазурь, и потребовала попробовать. Мать оттащила её от перил; один из матросов принёс ковш чистой воды и показал, как там, куда попала соль, выступает чёрное пятно на железном гвозде. Лиза решила, что мост болеет. Матрос пообещал вылечить его новым крепежом.

Андрей прошёл мимо на пути к Бельской. Двадцать девять патронов местной винтовки, оставшихся после ночной стрельбы, уже вернули Савельеву; об этом стояли две подписи в оружейной книге. Впервые ему стало легче идти без оружия. Слишком многие за эти сутки принимали всякий звук за начало новой атаки. Климова похоронили бы не раньше, чем известят сестру, а его будку уже очищали от разбитого стекла. Людям нужно было восстановить связь, и всё-таки Андрей с трудом выносил вид незнакомых рук на телеграфных лентах.

Бельская закончила осмотр при дневном свете. Он выдержал лестницу без заметного провала ритма, но холод вдоль левого предплечья сохранялся. Доктор разрешила работу за столом не дольше двух часов подряд и запретила возвращаться в активный сектор. Сорок восемь часов взыскания заканчивались ночью; медицинский запрет от календаря не зависел.

— Ваше распоряжение я записал, — сказал Андрей.

— Какое именно?

— Без входа под скалу. Два часа за столом. При перебоях сразу к вам.

Она кивнула. Ей нравилось, когда больной повторял собственные ограничения,