Служба продолжается - Вильгельм

превратился из удобной фамилии в человека, связанного с чужой болезнью не одной строкой договора. Суслова показала письмо сестры Худякова, где та просила не упоминать своё горе на службе у брата. О деньгах через контору она не знала.

— Ваша больница получила десять рублей? — спросил Баранов, которого Андрей позвал не для расспроса, а чтобы передать бумагу по делу.

— Получила часть. Доставку девочки пришлось оплатить отдельно. Я могу прислать расходную книгу с начальницей, у вас эти записки не останутся единственным свидетельством.

Она не оправдывала Худякова. Настоящее лечение объясняло, куда ушла часть суммы; не объясняло, на каких условиях посредник заплатил остальные деньги. Баранов поблагодарил и не забрал у неё оригинал письма без расписки. Суслова спросила, можно ли ещё прислать для Чеснокова специальные шины, о которых слышала от Бельской. Мир продолжал подбрасывать ей больных, пока здесь искали помощника диверсантов.

Позднее Ростовцев привёз журнал знака с вырезанной страницей. На новой бумаге Лунёв указал, где встретил человека у лестницы, прежде чем ему дали увидеть вчерашние свидетельства. Место совпало со следом масла у третьей площадки, но с тем же следом мог прийти сам лейтенант. Баранов отказался называть совпадение оправданием. Записка Лунёва о Чеснокове тоже не нашлась. Зато на нижней стороне деревянного бювара остался слабый оттиск нескольких строк: «матрос за сеткой… подать воду… ведомство неизвестно». Оттиск доказывал, что кто-то писал это раньше изъятия журнала; дату установить пока не удалось.

Лунёву разрешили увидеть копию, не выходя из госпитальной палаты. Он узнал свой почерк, но не вспомнил, каким пером выводил буквы. Баранов велел спросить у того, кто получал донесения, видели ли они этот лист. Андрей слушал Ростовцева и удивлялся тому, как отчаянно хочется считать всякую хорошую черту человека залогом всей правды о нём. Лунёв дал пленному воды, подал записку и, возможно, этой же ночью погасил сигнал. Совместить эти факты нравственно трудно; исключить одним фактом другой — ещё легче и опаснее.

На дворе Гребнев устроил смену охраны у воды. Два матроса возвращались с рыбачьих сараев с промокшей тетрадью, найденной в пустой бочке. Её первым увидел моряк Прохор Рыжов, тот самый, что накануне описал угрозу четырьмя словами. Он не открыл мокрую бумагу пальцами: положил бочку на бок, укрыл от дождя и вызвал писаря с доской для переноса. Поэтому крайние страницы сохранились. Когда тетрадь принесли Баранову, оказалось, что это не заговорщический дневник. В ней отмечали часы выдачи керосина и фамилии тех, кто брал лодку после полуночи. Несколько записей были сделаны рукой того самого исчезнувшего грузчика.

Грузчика звали Макар Бобров. Его жена жила не на острове, а в деревне у Архангельска; там он всегда говорил, что отправляется на ночные разгрузки по зову портовой конторы. В тетради неожиданно нашлось его собственное примечание: «Вернуть ключ Р. до утра». Сокращение могло относиться к Ремезову, Рыжову или совсем иному человеку. Баранов запросил книгу выдачи ключей, прежде чем искать виновного среди трёх подходящих фамилий.

Ведомость принесла портовая ученица Пелагея Никифорова, едва успевшая снять с волос дождевой платок. Её взяли в контору переписчицей, потому что она одна на пристани могла разобрать почерк двух приказчиков одновременно. Баранов спросил, кому из служащих доверяли общий ключ на ночь. Девушка ответила, что общего ключа нет. Есть связка от нефтяного сарая с буквой «Р» — сокращённое слово «резерв», а не фамилия. Кустарный ярлык она изготовила сама.

— Кто мог её получить? — спросил он.

— По записи старшего. Вчера подписал Виктор Дмитриевич Карцев. Он сказал, проверит лампы после дурной погоды.

Виктор Дмитриевич Карцев был делопроизводителем при флотском хозяйстве и занимал место, за которое несколько лет боролся с более опытными коллегами. Оболенский прислал его личное дело не по подозрению, а чтобы проверить право брать ключ в чужой портовой конторе. Право существовало. Не было записи о возвращении связки утром, хотя Карцев утверждал, что передал её мальчику-посыльному.

— Какому мальчику? — спросил Баранов.

— С рыжим воротом, — сказал Карцев при первом разговоре. — Они у вас все меняются.

— У нас за этим столом каждый записан по имени.

Карцев досадливо сжал манжету левой рукой. Синий след на ткани можно было принять за краску, которой Калугин описывал неизвестного с пропуском. Делопроизводители красили руки ежедневно. Андрей не хотел видеть совпадение раньше, чем Баранов сравнит времени и место. Сам Карцев уверял, что никогда не говорил с мастером пластин. Но, услышав слово «метроном», побледнел и спросил, не нашли ли теперь чертежа, которым «не следовало пользоваться без расчёта». Его незнание Калугина внезапно стало менее правдоподобным.

Баранов не позволил остальным выйти на предполагаемое признание хором. Посадил Карцева в отдельную комнату, дал ему время перечитать собственные служебные записи и вызвал двоих свидетелей на дальнейший опрос. Андрей почувствовал раздражение: каждую минуту пока скрытая цепь могла опять замкнуться. Но поспешный вывод о манжете без доказательств уничтожил бы и будущие показания, и доверие тех, кто вправду знал другую часть операции.

В кармане дежурного по водосливу, пойманного под именем Пётр Иванович, лежала копия распоряжения, куда в типографском тексте вписали одно слово чужим почерком: «прилив». Оно относилось к обслуживанию затвора через двадцать часов. Если задержанный только исполнял заказ на вынос стержня, ему не обязательно было знать, что будет после. Если он знал, само слово на бумаге не показывало, с кем он делился расчётом. Черкасский поручил Тучковой проверить, как уровень моря связан с нижним питанием. Пока официальная дата очередной приливной работы оставалась прежней, охрану увеличили на ночь.

Ростовцев забрал Андрея из комнаты ровно через два часа. Под лестницей тот впервые почувствовал, что ноги не просто устают: при мысли о «приливе» кровь под левыми рёбрами ускорила ход. Мичман не называл это магией. Подал руку, пока Андрей садился, и остался рядом, сколько требовалось. Наверху кто-то ругался из-за потерянного ключа. Здесь обычный человеческий предел напоминал, что человек с необычным слухом к опасности всё ещё способен упасть на самой простой лестнице.

Позднее Баранов пришёл в лазарет с двумя отдельными протоколами. Он не просил Андрея судить людей; хотел знать, какие обстоятельства могли ещё заставить их лгать, не совершая ночных нападений. Худяков признался, что перенёс номер футляра с восемьдесят шестого на шестьдесят восьмой и получил за это деньги в зачёт займа. Посредник уверял, что исправляет неудобство в таможенной описи, а не прячет оборудование. Писарь понял неправду, когда футляр вечером вынесли не на склад, а к запретному сливу. Заявить после получения денег означало открыться кредитору и начальству. Он не заявил.

— Где племянница? — спросил Андрей.

— В больнице, ей