Служба продолжается - Вильгельм

В комнате описи сидел новый дознаватель, коллежский советник Михаил Егорович Баранов. Он прибыл с Черкасским утром и выглядел человеком, способным обнаружить ошибку в счёте по скрипу пера. На столе у него лежали три документа: платёж за лечение в Архангельске, список ночных постов и квитанция на компенсационные призмы. Ни один лист сам по себе не был запрещён. Все три прошли через руки старшего писаря порта Никиты Артамоновича Худякова.

— Нужен ваш взгляд на время, — сказал Баранов Андрею. — Не на виновность.

Список постов переписали за два дня до аварии, лечение оплатили днём позже, а призмы заказали раньше обеих дат. Андрей проверил не фамилии, а движение бумаги. В реестре один лист существовал с двумя номерами: первоначальный 86 и исправленный 68. Если кладовщик искал груз по 86, он не находил ничего; по 68 попадал на ящик «деревянные футляры», который действительно был выгружен. Кто-то менял не содержание таможенной описи, а маршрут поиска внутри неё.

— Эту страницу мог переписать только Худяков? — спросил Андрей.

— Нет. Четверо писарей, дежурный по пристани, один флотский делопроизводитель. Сам Худяков вчера пришёл ко мне до повестки и попросил проверить его стол.

От этого инициатива подозреваемого не становилась доказательством чистоты. Человек мог принести стол, уже вынув нужный лист. Но Баранов оставил этот факт в журнале без сарказма.

Худяков вошёл по вызову. Он держал фуражку не в руках, а под локтем; ладони оставались свободными, словно его в любую минуту попросят подписать очередную бумагу. Под правым глазом был старый след ожога. Сказал, что дочь его сестры лечится в городе от болезни крови и что сбор денег не имеет отношения к затвору. Баранов спросил, почему платёж пришёл от конторы, оформлявшей доставку призм. Писарь положил на стол договор займа и предложил самому проверить проценты.

— Десять рублей на лечение, — сказал он. — Я должен вернуть тринадцать. Это безумные деньги, но у них был пароход в Архангельск раньше других. Если из-за этого решите, что я убил телеграфиста, я не сумею защититься. Ничего умнее квитанции у меня нет.

Андрей почти возразил, что человек, который заранее говорит об убийстве, знает больше, чем должен. Вечером о Климове уже говорили всюду. Приговорить по готовой фразе можно было любого. Он попросил разрешения увидеть вторую сторону договора. Там рукой Худякова была записана дата получения денег, а другой рукой — имя посредника без фамилии. Это оставалось ниткой, не петлёй вокруг шеи писаря.

За окном Рыжов вёл детей по восстановленному мостку. Мать Лизы не знала, что здесь пытаются установить, кто пропустил катушку к воде, и имела право не знать до конца расследования. Андрей поймал себя на желании скорее назвать виновного, чтобы ночь перестала иметь продолжение. Коллежский советник, как будто угадав это, велел Худякову пока принести из дома личную книгу долгов при одном сопровождающем и не разговаривать по делу ни с одним работником порта. Ограничение было точным. Не арест на всякий случай и не доверчивый отпуск.

Тучкова принесла в комнату полупрозрачный конверт, не сев, пока Андрей не освободил ей место у стола. Левую ладонь ей перевязали снова; правая безошибочно находила край каждого листа. Она выложила фотографию стеклянной призмы, изъятой из футляра с номером 68. На одной грани виднелись четыре очень мелкие царапины. Такие же царапины Климов описал на пропавшей катушке за минуту до обрыва провода.

— Их делали вместе? — спросил Баранов.

— По крайней мере, на них один способ разметки, — сказала Тучкова. — Но для моей школы четыре черты обычны. Нужна геометрия под увеличением и сравнение материала.

Они не получили ответа на главный вопрос, зато установили, где его можно искать. Баранов поручил снять с призмы слепок до передачи её институту. Один экземпляр остаётся здесь под печатью, другой идёт независимому специалисту. Андрей улыбнулся: Карпов сказал бы, что это та же страховка на двух тросах, только вместо человека на них держится версия следствия.

Пришёл мастер по настройке измерительных пластин Игнатий Фёдорович Калугин, широкоплечий юноша лет двадцати пяти с наружностью грузчика и удивительно ровным почерком. Его вызвали, потому что на футляре стоял рабочий знак его мастерской. Калугин признал знак своим, но объяснил, что футляр продал частной конторе за месяц до службы на базе; можно поднять книгу заказа. Об оборудовании нижнего яруса он знал больше, чем значилось в договоре: работал над компенсацией неустойчивых пространственных кромок, мечтал получить место в академической лаборатории.

— Вам сказали, где применят вашу призму? — спросила Тучкова.

— В безопасной установке у воды. Для судового прохода через малую зону. У меня расчёты были на одну лодку, не на два этажа под землёй.

— Когда узнали про этажи?

— Вчера после аварии. Тогда хотел забрать свою работу. Меня не пустили.

Он выговорил «свою» так, будто изделие продолжало принадлежать ему после оплаты. Андрей понимал эту молодую гордость, но вспомнил Нестерова. Если материал встает в конструкцию, ответственность не удаётся вынуть из него отдельно вместе с документами. Калугин не виновен потому только, что хотел учёной славы; и его честное объяснение ещё не снимало вопрос, видел ли он позднейшую переделку.

Тучкова вынула второй лист — рисунок пятой цепи. Калугин узнал не всю систему, а треугольный знак у бокового отвода. Подписался, что такой знак указывает на разряд при изменении нагрузки, а не на постоянную защиту. Значит, человек, установивший его, должен был предвидеть опасность остановки работы. Кто именно перенёс знак с заводского чертежа на камень, ещё неизвестно.

— Почему молчали, когда вас вызывали вчера? — спросил Баранов.

— Вчера меня не вызывали. Мне передали, что исследователям нельзя помогать до прибытия начальства. Сказал человек с вашим письменным пропуском.

— Покажете его?

— Думал, сохранил записку. — Калугин коснулся груди под полушубком и обнаружил там только нитку, на которой держался внутренний карман. — Кинул в печь. У меня и без неё достаточно того, из-за чего можно лишиться места.

Баранов записал словесное описание: не лицо «высокого господина», а конкретную неряшливую манжету, левую руку, испачканную синей краской, и слово «метроном», странное в приказе рабочему. Предъявлять случайных служащих по очереди он не стал. Сведения можно было проверить по списку людей, получавших выданный им пропуск; сгоревшую бумагу не воскресишь угрозой.

Андрей вышел на положенный врачом перерыв и застал в коридоре Харитину Сергеевну Суслову — приёмную сестру архангельской больницы, прибывшую с пароходом ради закупки перевязочного полотна. Она ждала Бельскую, чтобы сверить счёт на лекарства для ребёнка, чья мать не могла явиться сама. Худяков в комнате описи сразу