Служба продолжается - Вильгельм

будке нашли Климова на полу, между столом и дверью. Он пытался дотянуться до нижней крышки, где держал вторую ленту. Нападавший ударил его ножом под ребро; когда лекарь Ларионов добрался до станции, спасти телеграфиста уже не удалось. На стене осталась карандашная запись: два времени, отличавшиеся на минуту. Климов до конца не захотел оставить приборы в споре о точности без свидетеля.

При нём не нашли ни оружия, ни секретных бумаг. Исчезла только маленькая катушка из второй коробки, которую он успел назвать по линии. Оболенский велел никому не касаться крышки до осмотра; марку катушки можно установить по пыли и разъёмам. Отделение пошло по мокрому следу ботинка к каменному водостоку. След кончился там, где начиналась обычная береговая дорога, проходившая за ночной склад. Кто-то хорошо знал, что вода сотрёт остальное.

Гребнев сообщил о смерти Климова не как о дополнительной строке «потери». У телеграфиста была младшая сестра в Архангельске, уже спрашивавшая у него заработок на зиму. Адрес значился в его личном деле; повар знал, что Климов всегда откладывал ей часть платы. Сомов взял на себя сообщение семье, а вторым пунктом приказал восстановить станцию: людям, ожидавшим вести за морем, теперь нужен был провод ещё сильнее. Два дела нельзя было заменить друг другом.

Ларионов пришёл в лазарет с мокрым рукавом. Бельская увидела его лицо и не стала спрашивать, закончил ли он на станции. Она отдала ему раненого часового и попросила Мартынова вынести ещё воды. Андрей сказал, что знает, чьего голоса не услышал по телефону, и не потребовал подробностей. На стуле у окна сушились шершавые ленты Климова, принесённые как документы. Отсюда его работа уже отделялась от человека быстрее, чем следовало.

Оружейник Савельев появился с приказом Сомова выдать Андрею местную винтовку на период прямой обороны лазарета. Отстранение от работы в комплексе не делало его беспомощным гражданским, но выдача была оформлена отдельно: находиться у внутренней двери больничного двора, не уходить на поиск диверсантов, при возобновлении перебоев сердца сообщить Бельской и сдать оружие. Пломбу на современном автомате никто не снимал. Савельев пересчитал тридцать местных патронов в присутствии Андрея и Рыжова; последнего оставили рядом под командованием назначенного начальника поста.

Бельская недовольно смотрела, как Андрей проверяет затвор. Он сказал, что врач вправе снять его по состоянию здоровья. Она ответила, что врач не отменяет нападение в одном здании с пациентами, но обязательно остановит человека, который выпустит из рук винтовку из-за аритмии. Договорились об одном сигнале: если он поднимает свободную руку и говорит «смена», Рыжов принимает винтовку, не требуя объяснений. Военные договорённости редко выглядели столь коротко и разумно.

Вскоре из больничного двора донёсся голос Гришина. Он просил открыть калитку человеку с корзиной хлеба, будто тот запоздал с кухней. По вечерней ведомости никаких хлебных доставок не ожидали. Начальник поста потребовал назвать фамилию и принадлежность. Ответ был произнесён уверенно, но фамилии не оказалось среди поваров; человек, стоявший за воротами, сразу сменил тему на раненых детей. Именно эта смена убедила Андрея сильнее чужого голоса.

— Держите калитку закрытой, — передал он начальнику поста. — Корзину пусть оставит снаружи и отойдёт.

Начальник сам отдал приказ. Незнакомец выполнил половину: поставил корзину и шагнул назад, потом бросился в сторону водоотводной канавы. Один из матросов хотел преследовать. Караульный остановил: у него двое больных в здании и неизвестно, что лежит в корзине. Савельев вызвал сапёра, который открыл её длинным крючком за укрытием. Внутри был хлеб, вполне съедобный, и тонкая медная проволока, спрятанная под полотном. Её второй конец уходил к калитке. Кто-то хотел заставить охрану открыть проход и замкнуть малый контакт. Хлеб был настоящим. Это делало ложь удобнее.

Пока осматривали корзину, у внутренней двери появился человек в промасленном плаще. Он вошёл не со двора, а из помещения, где хранили уголь, и держал в руке узкий предмет, больше похожий на кусачки, чем на нож. Рыжов первым заметил, что тот смотрит не на больных, а на провод вдоль стены. Потребовал остановиться. Незнакомец ответил: «Свой», и сделал ещё шаг. У дверей стояла Авдотья с ведром. Одна пуля сквозь плащ могла достаться ей или проходившему ребёнку. Андрей приказал себе не стрелять из-за одного неверного слова.

Начальник поста снова окликнул человека. Тот поднял кусачки, будто показывал инструмент, затем резко перерезал провод. Больничная лампа погасла. Из коридора за ним донёсся металлический щелчок — там открывали запертую дверь для санитаров. В темноте Андрей увидел один мокрый прямоугольник окна и силуэт, уходящий к месту, где только что стояли люди с носилками.

— Авдотья, вниз! — крикнул он.

Санитарка опустилась на колени, как учили утром во время учения, потянула ребёнка за рукав и отползла за каменную тумбу. Тот, кто резал провод, перестал быть силуэтом в мокром стекле: он повернул металлический крючок в сторону второй линии, шедшей к комнате с больными. Андрей увидел свободную стену за его спиной и выстрелил один раз из местной винтовки, целясь в плечо над поднятой рукой. Отдача ударила по старой травме. Пуля задела край дверной рамы; щепки попали человеку в лицо, он вскрикнул, бросил кусачки и рухнул на пол.

Он не был убит. Рыжов с начальником поста связали его, удостоверившись, что в другом рукаве нет предмета, а Бельская тут же приказала осмотреть рану. Врач спасала даже человека, угрожавшего её больным. Андрей стоял у окна и никак не мог заставить пальцы разжать ложу. Когда начал считать дыхание, заметил, что держит винтовку направленной в пол, как должен. Значит, какая-то часть его тела всё ещё выполняла привычную работу, несмотря на шум в груди.

Начальник поста записал один выстрел, место попадания и состояние задержанного. Савельев, явившийся после тревоги, забрал гильзу в конверт и исправил остаток местных патронов: двадцать девять. Ни автомат, ни пистолет, ни гранаты Андрея не вскрывали. У него не было права называться победителем схватки: если бы Авдотья не опустилась сразу, он не смог бы безопасно стрелять; если бы Рыжов не удержал человека после выстрела, тот мог бы вскочить.

Задержанный назвался Павлом Васюгиным, подённым работником портовой кухни. Гришин узнал его лицо: неделей ранее Васюгин помогал грузить пустую тару и за неё получил законную плату. На вопрос, почему он шёл к больничному проводу, тот сперва молчал, затем спросил, жив ли человек на пристани, который должен был «просто отвлечь караул». Когда ему ответили, что о таком пока ничего не знают, он перестал отвечать. Сомов велел брать показания при свидетелях после врачебного осмотра, не заполнять паузы собственной догадкой.

Человек с корзиной