Пространство - Джеймс С. А. Кори

Перед ним оказался человек, с которым он лично еще не встречался: каштановые волосы, серьезный взгляд и родинка на щеке – как пятнышко гудрона. Бирьяр чуть не отшатнулся, пораженный всплывшим из подсознания образом, объяснявшим это пятнышко, и вдруг развеселился, взглянув на мужчину со странным удовольствием.

– Заместитель Болчек, – сказал он. – Наконец-то я вас вижу воочию.

Глаза Болчека чуть заметно округлились.

Он мгновенно спрятал удивление за улыбкой, они пожали друг другу руки, и Бирьяр перешел к следующему. Болчека эта встреча должна была убедить, что он важен для нового губернатора. Так выстраивались добрые отношения с местными властями, фундамент лаконской власти над Обероном. А Бирьяру встреча напомнила их с женой тайную шутку, но ее он не собирался обнародовать. Это для них с Моной.

«Это лучше работает, когда вовлекаешься в процесс», – сказала она тогда. Он должен вовлечься в процесс правления Обероном, и это особенно важно в той части, которая тяжелее дается.

Машина ожидала его на краю плаца, чтобы отвезти в офис. Когда Бирьяр нырнул в салон, майор Оверстрит влез следом и уселся напротив. Его бледное голое лицо блестело от пота.

– Как вы себя чувствуете, сэр?

– Прекрасно, – сказал Бирьяр. – Голова побаливает.

– Встряска, – заметил Оверстрит.

– Что?

Машина тронулась, прохладный воздух, словно из вентиляции «Нотуса», коснулся лица и проник в ноздри. Бирьяр отметил, что здесь не воняет Обероном, и с ужасом подумал, что в конце поездки придется вновь окунуться в этот запах. Умнее было бы отдаться здешнему гнусному воздуху целиком. Перерывы только затянут акклиматизацию.

– Здесь это называют встряской, сэр. Обычное дело для новичков. Четырехчасовой цикл плохо совмещается с нормальными циркадными ритмами. Раздражительность, головные боли… У некоторых через месяц возникает головокружение, продолжающееся несколько суток. Просто наш мозг приучается к новым условиям.

– Приятно слышать, – сказал Бирьяр. – Вас это тоже беспокоит?

– Да, сэр, – признал Оверстрит. – Но я ожидаю, что скоро пройдет.

Улицу заливали настоящие сумерки. Конец дня, начало вечера. По-хорошему, Бирьяру стоило бы прилечь до ночного рассвета. Если бы просто уснуть, чтобы организм решил, будто проспал двенадцать темных часов подряд… Тоска по отдыху удивила Бирьяра. Он и не подозревал, как устал.

– Человек с металлической рукой. – Оверстрит произнес эти слова как заголовок доклада. Не вопрос и не утверждение, а метка, обозначающая содержание нижеследующего. – Он известен в местном криминальном полусвете под несколькими именами, но досье на него в местной правоохранительной системе отсутствует. Известных счетов тоже нет, хотя, судя по жетону, которым он пытался вас подкупить, он имеет доступ к значительным суммам из неустановленных источников.

– Откуда он?

– Информации о его прибытии в базе данных нет.

– Что же он, в грязи самозародился? – резче, чем собирался, спросил Бирьяр.

Оверстрит пожал плечами.

– Я вынужден предположить, что местные базы данных, мягко говоря, неточны, а еще вероятнее, подвергаются постоянным правкам.

Бирьяр откинулся на сиденье. На улице играла в футбол молодежь, безопасники заорали ребятам, чтобы разошлись, пропустили машину. Бирьяр присмотрелся. Длинноногие, долговязые. Может, астеры. Или просто подростки. Любой из них мог оказаться сепаратистом и террористом. Все они могли. На миг ему подумалось, что безумием было даже высаживаться на планету. Здесь нет безопасных мест. И быть не может.

– Он не какой-нибудь гений преступного мира, – продолжал Оверстрит, когда машина двинулась дальше. – Просто у него была фора. Мы его выследим.

– Этого местной полиции не сдавайте. Пусть погостит у нас, пока мы не разберемся, как он обошел наши барьеры безопасности.

– Понимаю, – сказал Овестрит. – Значит, без формального ареста.

– Пусть сперва поможет пересмотреть наши меры безопасности, а потом уж подумаем, – распорядился Бирьяр и, помолчав, добавил: – Он говорил с моей женой.

– Да, сэр. Понимаю.

Территория теперь хорошо охранялась. Часовые, лаконцы в силовой броне, стояли на подходах и на крыше. От их присутствия Бирьяр что-то утратил. Он, рука власти Дуарте, должен воплощать собой уверенность и неизбежность. А стоявшая на виду охрана выдавала его озабоченность, то есть слабость, но и заставить себя отказаться, освободить людей для других обязанностей он не мог.

Пройдя в личные помещения, Бирьяр расстегнул воротничок. После прибытия он произвел в губернаторской резиденции кое-какие перемены. Из лаконского дома они привезли не многое, но то, что было, служило предметом гордости. Портрет Моны на вручении ордена за службу Лаконии в раме на передней стене, куда падал свет. Глиняная статуэтка – Бирьяр передает ей обручальный подарок. Оттиск выведенного каллиграфическим почерком изречения верховного консула Дуарте – «Дисциплина – усилием, добродетель – сама собой» – на золотом листе.

Остальное здесь было чужим. Вытянутые конусы канделябров, в темные часы дня и ночи излучавшие свет непривычного спектра. Зернистость панелей, изготовленных из древоподобных оберонских организмов в подражание земному дереву. Ничего подобного у него дома не было. Казалось, сама комната говорит, что ему здесь не место. Отталкивает его. Бирьяр верил, что со временем это чувство пройдет.

Он потянулся. Узел между лопатками стал уже привычным, как и песок под веками. Щелкнула, отворяясь, дверь за спиной, он услышал шаги Моны, знакомые, узнаваемые безошибочно, как и ее голос. Он оглянулся, и сердце ушло в пятки.

– Что случилось?

Она упала в мягкое кресло, мотнула головой. Этот легкий, напряженный, бессознательный жест он уже видел. Значит, сердится. Это лучше, чем страх. Он подошел, сел рядом, но не прикоснулся к ней. В гневе она плохо воспринимала телесную ласку.

– Здесь все прогнило, – сказала она. – Аферисты в «Кси-Тамьяне» годами тормозили первоочередные исследования. Годами! Может, с самого начала.

– Расскажи, – попросил Бирьяр.

Она рассказала. Мало того что ее секретарша вставляла себя в патентные договоры, она еще вышла замуж за контролирующего организацию представителя союза, она выбила место при Моне, задавив более квалифицированных претендентов, ее декларация о доходах и близко не лежала с полученными ею выплатами. С каждой фразой голос Моны звучал жестче – гнев усиливался, чем больше она об этом думала. Бирьяр слушал, сцепив пальцы и не сводя с нее взгляда. Каждая новая подробность ложилась тяжестью у него в груди. Коррупция слоями нарастала на коррупции, и здорового тела уже осталось меньше, чем болезни.

– И еще, – яростно заключила Мона, – если правление и союз не в курсе, значит, они некомпетентны, а если знали – они сообщники.

Бирьяр склонил голову, давая новостям улечься. Мона уставилась в пустоту перед собой, голова ее покачивалась на сантиметр взад-вперед, словно жена выговаривала воображаемому собеседнику. Возможно, так и было.

В дверь тихо постучали. Кто-то из домашних слуг хотел подмести или перестелить постель. Бирьяр велел зайти позже и получил в ответ скомканное извинение.