Фантастика 2025-168 - Сергей Леонидович Орлов

Она прищурилась и чуть наклонила голову вперёд, словно вглядываясь, не пошутил ли я. А затем уточнила:

— Неужто и правда думаете, что я стану тратить яд на какого-то дворника?

Я только усмехнулся уголками губ, не отвечая.

— К тому же, — добавила она уже мягче, — коты его любят. Вы заметили? Как только он во двор выходит, так один на плечо, второй под бок прижимается. А ведь котов не обманешь. Они сердцем чуют, кто свой. У них на это интуиция получше, чем у некоторых людей.

Она на секунду замолчала, покачала головой и добавила с заботой:

— Так что чай безопасный. Проверенный. А Евсееву просто полезно. От суеты, и тревог.

— Значит, нам этого же чаю нальёте? — беспечно уточнил я.

— Сначала проверим, как наш дворник проведёт этот вечер, — без тени смущения отозвалась Яблокова, поправляя фартук. — Быть может, этот настой слабит. А нам ни к чему такие приключения среди ночи. Особенно в доме, где призраки и так за троих шумят.

— А как же… — начал было я, но договорить не успел.

— Длинный день требует хорошего варенья, — отмахнулась она с важностью, как будто выдавала лекарский диагноз. — Сегодня принесли в подарок для некроманта. Очень редкое, к слову. Земляничное. И его мы его уже проверили на…

Она запнулась, будто впервые задумалась, стоит ли делиться всей правдой, и на долю секунды даже смутилась. Это было настолько редкое зрелище, что я не сразу понял, что вижу.

— … на призраках, — наконец закончила она. — Всё безопасно. Ни один не пожаловался.

— Потому что они уже мёртвые? — предположил я.

— Вот и не спорят, — невозмутимо ответила Яблокова. — В отличие от некоторых. А чай с душицей для тех, у кого лицо белее скатерти. Подходит почти всем присутствующим.

Яблокова поставила на столик в гостиной фарфоровые чашки из любимого набора с чуть потёртым золотым рисунком по краю. От напитка пахло травой и мёдом, пар тянулся в воздухе тонкой ленивой нитью.

Потом Людмила Федоровна принесла блюдо с булочками — румяные, с глянцевой корочкой, от которой шел лёгкий, сладковатый аромат топлёного масла. За ними — деревянная доска с пирогом: творог, зелёный лук, немного тмина. Вкус детства, если в этом детстве был сад, бабушка и утро без спешки.

Наконец, она поставила в центр стола баночку густого, рубиново-красного варенья с ягодками земляники, аккуратно всплывшими кверху. Варенье будто светилось в стекле, подхватывая отблески лампы.

Я посмотрел на Арину — она уже держала чашку обеими руками, греясь о неё. Поблагодарила хозяйку тихо, почти рассеянно, и, не говоря ни слова, села в кресло. Подогнула под себя ногу, устроившись так, словно в этом доме она была не гостьей, а частью его. В этом её движении было столько спокойной усталости, непритворной домашней степенности, что я невольно выдохнул.

Я опустился в соседнее кресло. Взял свою чашку, согрел пальцы о керамику. Чай был крепче, чем я ожидал.

— Вот так, — сказала Яблокова с довольной улыбкой. — Человека нельзя ругать, пока он не поел. А вы оба устали. Меня не обманешь.

Сама она села напротив, взяла в руки чашку — не ради чая, а чтобы оставить нам компанию.

Я просто выбрал булочку, разломил её пополам, намазал густым, земляничным вареньем, таким, как в детстве. Запах сладости, чуть кисловатый, свежий, как будто только из леса. Мы сидели молча, пили чай и ели простые угощения. Говорить не хотелось. И никто не нарушал уютной тишины.

Спустя время пришлось вызывать машину для Арины Родионовны. Она поднялась, задержавшись у стола чуть дольше, чем было нужно. Поправила салфетку. Допила чай.

— Спасибо вам. За угощение… и за всё остальное. Спасибо, — произнесла она негромко.

Людмила Фёдоровна вдруг замялась. Нахмурилась, будто хотела что-то сказать, но передумала. А потом, почти порывисто, шагнула вперёд и крепко обняла Арину. Затем тут же отступила, будто испугалась, что позволила себе слишком многое.

— Мне несложно заботиться о тех, кто мне дорог, — сказала она, и голос прозвучал хрипло. Затем она гулко сглотнула и, опустив взгляд, занялась чайником, будто это стало очень важным.

Мы не удивились. Иногда она мысленно возвращается в то время, когда считала себя мертвой. Потому никто и не стал делать акцент на этой фразе. Арина просто мягко улыбнулась и кивнула. После этого я проводил её до самой арки. Без спешки. Молча. Плечом к плечу. Воздух был вечерний, тёплый, с лёгким запахом камня и роз, которые цвели под подоконником.

— Я напишу, когда приеду домой, — сказала Арина, устраиваясь на заднем сиденье такси. Голос её был спокойным, но в нем звучала та тихая уверенность, что греет сильнее любого прощального объятия.

— Спасибо, — ответил я. — За поддержку. Мне важно, что вы со мной заодно.

Она чуть кивнула. В её глазах было что-то светлое, простое и настоящее.

— Так и должно быть, — серьёзно произнесла она и протянула мне руку. Я коснулся губами кончиков её пальцев. Легко, почти невесомо.

Дверь мягко захлопнулась, и машина тронулась с места. Я проводил взглядом её задние фары, пока они не скрылись за поворотом, и лишь тогда развернулся.

Воздух во дворе был уже прохладным. Где-то в стороне шуршали шаги, лаяла собака, да кто-то едва слышно стучал по оконной раме.

Я неспешно вернулся во двор.

В темноте дворник продолжал сидеть на скамье, почти сливаясь с вечерней тенью. Фонарь отбрасывал на его плечи мягкое жёлтое пятно света, которое делало его фигуру особенно неподвижной, почти статуей. Я замедлил шаг и подошёл ближе присмотревшись.

— У вас всё хорошо? — осторожно спросил я.

Евсеев чуть повернул голову, не сразу, будто только сейчас вынырнул из собственных мыслей.

— Ногу не чувствую, — с усталым смешком посетовал он.

Я мгновенно насторожился, рука сама полезла в карман за телефоном.

— Что? — спросил я, уже готовый вызвать Лаврентия Лавовича, не разбираясь в деталях.

— Не решаюсь сдвинуться, чтобы не мешать Литру, — быстро пояснил он, кивнув на спину, где восседал кот. — Вот нога и затекла.

Я на секунду замер, а потом выдохнул и с облегчением убрал телефон обратно в карман.

— Да бросьте, — усмехнулся я. — Неужто удобство кота важнее вашего самочувствия?

— Он сегодня особенно ласковый, — почти извиняющимся тоном отозвался Евсеев.