Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Херонея — место, зловещее для каждого грека.

Херонея — место, для грека славное.

Именно здесь, при Херонее, некогда сошлись великие армии. Одну из них, македонскую, вёл Филипп Одноглазый; другую составили отряды греческих государств, оспаривавших растущее влияние Македонии. Афины, Фивы, Коринф, Мегары и мелкие их союзники навербовали пятьдесят тысяч лучших кондотьеров со всей Эллады. Наёмники дрались отчаянно, но проломить строй педзэтайров так и не смогли, а македонская конница, ведомая Александром, ещё не Великим, фланговым ударом смяла греческое войско. Тогда греки не лишились ещё былой свободы, но утратили былую славу и осознали, что недалёк тот день, когда её, свободы лишатся.

Тогда-то греки и возненавидели македонян, неотёсанных варваров, старательно впитывавших законы и культуру Эллады, но упрямо отказывавшихся расставаться с отечественными традициями. Естественная неприязнь умного, но разучившегося быть сильным, к сильному и готовому учиться, дабы обрести ещё и ум.

По своему происхождению эллины и македоняне были ближними родственниками, если не братьями, то двоюродными, но взаимной симпатии не испытывали. Это обыкновенно для народов, живущих в соседстве. Эллин, подкрепив ратною славой подхваченные на Востоке знания, возомнил себя пупом мира, совершенным во всём — в афинской предприимчивости, лакедемонской стойкости тела и духа, коринфской изысканности. Слабыми варварами эллины помыкали, третируя их за неотёсанность. Помыкали кому не лень — афиняне, фиванцы, фессалийцы. Македонянин был для эллина объектом шуток; даже самый тупой абдерит[7K45] мнил себя Сократом или Платоном, когда заводил речь об обитателях пеонийских равнин.

— Македонянин сродни ослу — глуп и упрям!

Так и есть — афинской живостью ума македоняне похвалиться не могли, да и не искали они такой живости, перенимая у эллинов их практическую смекалку да гражданские доблести. Пустых болтунов гнали прочь, зато мужей достойных с радостью привечали: македонский двор с почётом принял великого Еврипида, не менее великий Аристотель был приглашён в менторы к наследнику Александру.

Старшему брату македоняне платили взаимной неприязнью. Эллин в восприятии македонянина был чванливым, высокомерным господинчиком, — не барчуком, но барином, презиравшим всё и вся, пресыщенным благами цивилизации и тонкими искусствами, познавшим мир. Соседи приходили к македонянину с кошелями, полными золота, с сердцами обманными, исполненными интриг, ибо цивилизованный человек не считает зазорным обмануть иль подкупить неотёсанного дикаря.

Меж тем дикарь этот был не так прост и всё более осознавал, что имеет и силу, и практические навыки, и мужество, и национальную сплочённость, чтобы не только быть на «ты» с цивилизованным миром, но и покорить его.

Нельзя сказать, чтобы Македония поднялась как-то вдруг, внезапно. Она крепла год из года, обрастая законами, городами, ремёслами, организованным войском. Если Ясон из Фер воспринимал царя Аминту презренным вассалом, то спустя какие-то пятнадцать лет Филипп Одноглазый манипулировал греческими государствами как опытный актёр играет марионетками. Он доказал своё право считаться греком, а потом заставил почитать себя достойнейшим из греков. Когда же греки попытались оспорить сие право, Филипп утвердил его решительной викторией при Херонее.

Тогда-то впервые пролегла суровая неприязнь между эллином и македонянином — сменившая прежнее пренебрежение эллинов и заискивание македонянин. Теперь уже поздно было считать умных и глупых. Теперь всё решал сильный, а сильным оказался македонянин, что греку казалось невыносимым. Не показывая вида, все эти демосфены македонян возненавидели, при том в сотрудничестве отказать не смогли. Эллада, обессиленная декадентством и смутами, была ничем без Македонии — единой, пассионарной, гражданственной. Эллины на хвосте македонян обрели немалую толику благ в завоёванной и разорванной на царства Персидской империи, образовав прослойку служилой знати. Эллины благодаря Македонии получили шанс на обновление, каким не воспользовались, ибо считали постыдным принимать подобный дар от вчерашних варваров. В своей самовлюблённости Эллада упустила возможность влить свежую кровь, обновиться, вернуть славу лидера цивилизованного мира. Минули десятилетия, минул век, а македонянин по-прежнему был в глазах афинянина или фиванца грязным варваром, рядящимся в одеяния цивилизованного человека — варваром, достойным презрения, ненависти и... зависти, ибо сделалось очевидным, что македоняне устроились куда лучше эллинов, в глазах всего мира обратившись великой нацией, в то время как эллины очутились на вторых ролях, заметной роли не играя даже в самой Элладе, где их значение определялось разве что отношением к македонскому двору — за или против.

Македоняне ж правили миром — все диадохи происходили из княжьих македонских родов. Македоняне правили в Сирии и Египте, в Малой Азии и собственно в Македонии. Соратники Александра и их потомки к эллинам относились снисходительно. В глазах македонянина эллин сделался человеком второго сорта — потенциальным рабом или пушечным мясом, какое можно было расходовать без жалости для себя или убытка.

Именно так — снисходительно относился к своим греческим союзникам Филипп Македонский. Ахейцам он покровительствовал, вчерашних врагов этолян не ставил ни в грош, обескровленной Спарты для Македонянина просто не существовало. Потому когда возник нелёгкий выбор между царской короной и существованием Македонии и Эллады Филипп не колебался, не мучил себя сомнениями.

— Своя шкура дороже! — прямо заявил он младшему Арату, прискакавшему к Пелле. — Не желаете оставлять свои города, выпутывайтесь как хотите! Должны сами понять — ситуация!

Ситуация к тому времени для Филиппа и впрямь сложилась безрадостная. Как и следовало ожидать, варвары не стали играть по правилам, предложенным бравыми наследниками александровой славы. Отменно укреплённую позицию на Стримоне обошли орды сарматов, скифов и примкнувших к ним гетов, пришедшие по северному побережью Понта. Основная армия пришельцев, перебравшись через проливы, готовилась нанести лобовой удар. В такой ситуации Антиох с Филиппом приняли единственно верное решение и побежали со своим воинством на запад — в Иллирию, где со стороны Альп уже подтягивались, цокая подкованными подошвами калиг, римские легионы, подкреплённые оставшимися в Европе ганнибаловыми корпусами. Македония и Греция отдавались во власть варваров.

— Великая, но совершенно необходимая жертва! — решил Филипп, позволив всем подданным, для военного дела непригодным, уходить с армией либо бежать в горные селения, куда, как полагали, захватчики не доберутся.

Без сопротивления сдали Фракию, Пеонию, Халкидику. Пеллу Филипп приказал запалить, чтобы враг не сумел насладиться красотами резиденции Аргеадов. Как раз на виду пылавшей столицы и произошла встреча Филиппа с Аратом, сыном великого Арата.

Отца Филипп недолюбливал, неприязнь перенёс и на сына, чью жену совратил. Но смущения по сему поводу не испытывал, — напротив, ощущал приятное злорадство. Потому и бросил со всей резкостью, в отношении к союзнику непристойной, что защищать Элладу не намерен и что советует всем, кому жизнь дорога, уносить ноги на запад — в Иллирию или