Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Шагали легионы, бряцая коваными доспехами и блестя остриями копиями и оковкой щитов. Скакали турмы всадников — быстрых испанцев и могучих телом галлов. Нестройными толпами шли критские лучники и балеарские пращники, наёмники из Греции, Сирии, Галатии и Киликии. В стройные звенья легионов то там то здесь вливались облачённые в яркие одежды и поражающие взор пестротой вооружения отряды союзных правителей, самый могущественный из коих, Артавазд Армянский привёл с собой целый легион пехоты и аж шесть тысяч закованных в броню всадников. Ещё никогда прежде Рим не собирал против врагов столь великой армии. И вряд ли когда прежде война велась столь бездарно. Антоний ступал точнёхонько в призаметенные песком и временем следы Красса. Он раздробил свои силы, бросив большую часть армии на осаду парфянской крепости. В это время парфянская конница обрушилась на обоз и полностью его уничтожила, обратив в пепел всё множество осадных орудий, приготовленных запасливым Антонием для штурма Ктесифона и Селевкии.

Не успел Антоний опомниться, как войско оставил высокомерный Артавазд, уведя с собой всю свою бронированную рать. Заколебались и прочие царьки, сомнение посетило сердца римлян. Парфяне, следуя излюбленной тактике, кружили вокруг сбившегося в кучу войска. Антонию удалось навязать кочевникам битву, длившуюся добрых полдня. Парфяне не приняли удара и обратились в бегство. Римская конница преследовала их полторы сотни стадиев, но когда сосчитали трофеи, выяснилось, что парфяне потеряли всего с сотню убитых и пленных. Слишком ничтожный итог грандиозных усилий. На другой день битву дали парфяне, и теперь побежали римляне. Антоний пробовал хорохориться. Он скакал вдоль строя, ободряя солдат, но те всё более падали духом. И тогда Антоний принял решение.

— Если они не хотят сражаться, возвращаемся! — бросил он. — Я не хочу разделить участь Красса!

И римляне повернули на север. К счастью, проводник оказался честен. К счастью, воины не потеряли голову и встречали врагов грудью. К счастью, в решающий момент, когда арьергард был готов дрогнуть, на подмогу подоспел сам Антоний с лучшим, третьим легионом. Но и счастью когда-то приходит конец. Парфяне продолжали наседать, и римляне постепенно теряли от страха голову. Они побросали раненых и уж никто не обращал внимания на отстающих. Обезумевшие солдаты принялись грабить багаж офицеров, растащив, в конце концов, поклажу и самого Антония. Был миг, когда Антоний подумывал о самоубийстве, но тут заблистали на солнце спасительные воды реки. Аракс перешла едва лишь половина армии, да и те, кто спаслись, мучились от ран и болезней.

Это был провал, чувствительный для любого полководца. Но Антония, казалось, мало волновали вопросы чести.

— Если я и проиграл, во всём виноваты армяне!

Свалив вину за поражение на сбежавшего Артавазда, он поспешил к морю. Война больше не интересовала Антония. Он думал лишь об одном — о сведшей его с ума Клеопатре. Разбитая армия всё ещё тащилась к своим квартирам, а Антоний пил вино и мечтал о встрече с прекраснейшей из цариц. И когда она прибыла, это был счастливейший день для Антония, мужа, недостойного своей великой судьбы. Ради пленительного носика Клеопатры Антоний окончательно порвал с добродетельной и верной ему Октавией, а потом ещё и усугубил оскорбление, нанесённое Цезарю и Риму, объявив своих сыновей от Клеопатры властителями земель, покорённых или обречённых быть покорёнными римским оружием. Юный Александр получил Армению, Мидию и Парфию, каким в скором будущем предстояло испробовать остроту иберийского меча, ещё более юный Птолемей — Финикию, Сирию и Палестину.

В ответ Цезарь обвинил соправителя в бесчестии государства. Антоний не остался в долгу и отослал в Рим список своих обвинений, весьма нелепых даже в глазах антониевых сторонников.

Война была неминуема, и Антоний решил первым начать её. Шестнадцать легионов под командой Канидия двинулись к Геллеспонту, флот собирался в Эфесе, куда прибыла и пленительная Клеопатра со своей эскадрой. Уже трубили военные трубы, а Антоний, словно забыв о своих грозных намерениях, тешился сначала на Самосе, а потом — в Афинах. Бесчисленные пиры чередовались с представлениями в театрах и выступлениями хоров. Нежно звенели флейты, коим вторили кифары, тонкие пальцы арфистов чувственно щипали дрожащие струны. Клеопатра придумала игру — Союз неподражаемых, участники которого отличались особой роскошью и изысканностью. Антоний наслаждался любовью и собственным великолепием, упустив момент для удара. Италия, истощённая непомерными поборами, негодовала на Цезаря, и достаточно было кораблям Антония показаться у Брундизия или Тарента, как очень многие из его недругов немедля обратились бы в горячих друзей. Но Антоний упустил момент, а Октавиан улестил недовольных. Глядя на безрассудство вождя, оскорблённые пренебрежительным отношением Клеопатры, бежали к Цезарю Титий и Планк, затем переметнулись цари Дейотар и Аминта. Антоний лишь пренебрежительно отмахивался при этих известиях. У него было много друзей и очень много воинов. На его стороне продолжали оставаться владыки Нумидии, Киликии, Каппадокии, Пафлагонии, Коммагены, Фракии, Понта, Аравии и Иудеи. Антоний имел перевес в пехоте, пехоте испытанной, и двойное преимущество в судах. Он мог дать битву хоть на суше, хоть на воде. Верный Канидий советовал Антонию сразиться на суше, где армии Цезаря было не устоять с испытанными в войнах против парфян, мидян и армян легионами. Но Клеопатра придерживалась иного мнения.

— Судьба мира решится на море! — сказала она, — египетская ведьма рассчитывала, что море даёт ей больше шансов спастись, в случае неудачи, бегством, — и Антоний не стал спорить.

— Если ты так считаешь, пусть будет море!

Был второй день осени, когда улеглась буря, и флоты триумвиров сошлись. Октавиан имел чуть больше судов — около четырёхсот, Антоний уступал числом, но среди его судов было немало гептер и гекстер, увенчанных башнями и оттого походивших на плавучие крепости. Во флоте ж Октавиана самым большим кораблём была пентера. Антоний разделил свои корабли на три эскадры, взяв себе правый, ударный фланг.

— Если боги будут благосклонны, мы раздавим этого сопляка мощью наших гигантов! — сказал он.

Цезарь выставил против Антония верного Агриппу, сам же встал против Целия. Битва началась лишь в полдень, когда навархам Антония надоело ждать, и они устремились вперёд, оставляя узкий пролив, где были фактически неуязвимы. Цезарь тут же подался назад, выманивая вражеские эскадры на морской простор, где быстрые, снаряжённые опытными экипажами либурны получали явное преимущество. Тактически он уже переиграл Антония, но исход боя был ещё далеко не решён, так как, несмотря на всю их быстроту и мобильность, либурны и триеры Цезаря не могли пустить ко дну неповоротливых гигантов Антония, ибо тараны ломались, натыкаясь на четырехгранные балки, что крепили остов. Бой менее всего походил на морское сражение, напоминая штурм