Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

И Антоний принялся доказывать. Антоний был в числе первых, кто восходили на стены вражеских крепостей, и заслужил великую славу. Затем он подбил Габиния напасть на Египет, раздираемый сварой между царём Птолемеем и его своенравной дочерью Береникой. За десять тысяч талантов Габиний и Антоний взялись вернуть Птолемею трон и сделали это. Антоний лихим наскоком захватил Пелузий, а потом разгромил узурпатора Архелая, за что был прославляем и собственными воинами, и слегка оторопевшим от подобной прыти Габинием.

Удача вскружила голову Антонию, и он, в приступе хмельной откровенности, поделился как-то с Габинием:

— Вот если бы мне твои легионы…

Тут Антоний многозначительно замолчал, отчего Габиний полюбопытствовал:

— Что «если»?

— Если! — ответил Антоний, нарочито пьяно роняя голову на грудь.

В Рим Антоний вернулся не столь опытным, сколь известным воином. И сразу попал в объятия сердечного друга Куриона. Тот только что переметнулся на сторону Цезаря, оплатившего громадные долги беспутного гения ночного Рима. И теперь Курион честно отрабатывал аванс, представляя интересы Цезаря на форуме и в сенате. Денег у него было бессчётно, и Курион радовался этому обстоятельству, ибо более всего на свете любил тратить деньги. Курион привлёк Антония под свою ставшую сильной руку. На пару они выступали против ханжи Катона и примазавшегося к нему Цицерона, какого Антоний по-прежнему ненавидел. Когда же сенаторы с руганью выгнали их из курии, друзья бежали к Цезарю, уже готовому перейти свой Рубикон.

Далее пути их разошлись. То ли не доверяя ещё до конца Антонию, то ли напротив, Цезарь не дал ему войска и не направил против врагов, а поручил блюсти Италию. Курион же отправился в Африку. Друзья-приятели отметили расставание доброй попойкой в доме у Куриона и условились как следует отметить новую встречу.

Увы, ей не суждено было состояться. Курион сломя голову бросился в пламень сражений. Не имея военного опыта, одной дерзостью, он, тем не менее, наголову разбил противника под Утикой. Солдаты, находившиеся под обаянием беспутного гения, просто не могли не победить. Но следующая битва стала для Куриона роковой. Он опрометчиво ввязался в битву с многократно превосходящим вражеским войском и к ночи был окружён неприятельской конницей. Друзья советовали Куриону бежать, ибо всадник мог прорваться сквозь неплотное ещё вражеское кольцо. Но Курион счёл достойным разделить судьбу своих солдат. Он сражался до последнего и пал вместе с другими. Мужество, с каким этот гуляка и шалопай встретил смерть, потрясло даже врагов, а историк Моммзен, высоко оценивавший дарования Куриона, спустя столетия написал: «Но незаменимой утратой для Цезаря и даже для Рима была преждевременная смерть Куриона. Не без причины доверил Цезарь важнейший самостоятельный пост неопытному в военном деле и известному своей развратной жизнью молодому человеку; в этом пламенном юноше была искорка цезарева гения. И он, как Цезарь, осушил до дна чашу удовольствий; и он не потому стал государственным человеком, что был воином, а, наоборот, меч вложила ему в руки политическая деятельность… Если, как говорит о нём его полководец, юношеская горячность и высокая отвага толкнули его на неосторожные поступки, и если он, слишком гордый, чтобы получить прощение за извинительный промах, искал смерти, то в истории Цезаря нет недостатка в минутах такой же неосторожности и такой же гордости. Можно только пожалеть о том, что такой богато одарённой натуре не было дано перебродить и сберечь себя для следующего поколения, такого скудного талантами и так быстро подпавшего страшному господству посредственностей»[7K38].

Неведомо, оплакал ли Антоний смерть закадычного приятеля. Наверно, оплакал, так как любил Куриона и порой бывал сентиментален. А, может быть, пропустил её мимо в круговороте событий, увлёкших в эти смутные годы сотни и сотни тысяч квиритов и прочих обитателей бескрайнего Рима. Возможно, он говорил:

— Вот если бы на его месте был я!

Но, скорей всего, Антонию было не до Куриона. Вернувшийся из Иберии Цезарь поспешил на Балканы. Антоний и Габиний должны были последовать за ним со второй частью войска. Был шторм, за которым прятались эскадры Либона. Габиний кричал:

— Мы должны идти берегом, иначе погибнем!

Но Цезарь ждал подкреплений, и Антоний не мог обмануть его ожиданий. Он покинул Габиния, поведшего свои полки вдоль побережья, и вывел флот в море, где разбил Либона и, невзирая на шторм, пробился к Цезарю. Появление Антония стало решающим козырем. Великий Юлий переломил ход борьбы и вынудил врагов дать генеральное сражение. В битве при Фарсале Антоний командовал левым крылом и был достоин славы не менее Цезаря. Когда помпеянские полки смяли правый фланг, которым командовал Цезарь, Антоний держался, не давая врагу сомкнуть клещи. Когда же Цезарь остановил противника и перешёл в атаку, ударил и Антоний. Победа была полной. Помпей бежал. Цезарь, провозглашённый диктатором, устремился за ним в Египет, а Антоний вернулся в Рим, дабы защищать интересы Юлия в Италии.

Даже вознёсшись на вершину мыслимого успеха, он не изменял себе. Покуда Цезарь изнурял себя тяготами походов, Антоний занимал себя пьянками и любовными забавами. Пить — так пить! И Антоний пил так, что однажды облевался, произнося речь на Форуме. Гулять так гулять! И Антоний гулял с размахом, вызывавшим возмущение ханжей. Он одаривал шлюх золотыми чашами, достойными лишь царей и запрягал в колесницы неприручённых львов.

Стоит заметить, Антоний не отличался сколь-нибудь высокими качествами. Своим высоким положением был обязан исключительно Цезарю. Несколько утрируя образ Антония, Плутарх пишет: «Антоний отличался чрезмерным простодушием, слепо доверяя окружающим. Вообще он был простак и тяжелодум и поэтому долго не замечал своих ошибок, но, раз заметив и осознав, бурно раскаивался, горячо винился перед теми, кого обидел, и уже не знал удержу ни в воздаяниях, ни в карах»[7K39].

Антоний не желал видеть собственных недостатков и считал свой успех личной заслугой. Он вёл себя так, будто это он возвёл Цезаря к вершинам власти, вёл нагло, бесцеремонно, вызывая раздражение у квиритов.

Надо ли говорить, что Цезарь выказал раздражение поведением помощника, когда вернулся из Египетского похода. Но Антония это не слишком-то волновало. Он уже понял, что под рукой Цезаря не так уж много талантливых людей, чтобы он мог отказаться от услуг Антония. Великие уходили. Одни: Красс, Катилина, Помпей, Курион — в никуда. Другие: Лабиен, Катон, Цицерон — во враги. Цезарь всегда славился даром подбирать себе талантливых помощников, но теперь выбирать было не из кого. Лепид? Бездарен. Долабелла? Ненадёжен. Оставался лишь Антоний — беспутный, разгульный, бесшабашный, но зато верный. А разве сам Цезарь был образцом добродетели? Разве он не волочился за каждой юбкой?