Чужая траектория - Андрей Северцев

Он опустился на второй стул, к краю стола, чтобы не загораживать ей свет, и какое-то время просто следил, как она считает. Светлана дописала ещё строку, отложила карандаш и потёрла глаза тыльной стороной ладони, устало, по-домашнему. Перевела на него взгляд, и взгляд этот задержался дольше, чем задерживался на цифрах.

— Ты дома, — проговорила она. — А будто половиной.

— Устал. Суббота длинная вышла. — Он сказал это легко, как говорил всегда, и подумал, что лжёт ей даже не словами, а тоном, и что лгать тоном получается ещё легче, чем словами. — Считай дальше, не буду мешать.

Она не ответила и считать дальше не стала.

* * *

Ночь за рамой стояла плотная, глухая февральская. Холод тянуло понизу, от пола, и Светлана подобрала ноги под себя на стуле, обхватив колени поверх накинутого платка. У соседей за стеной было тихо. Обычная ночь, без застолья и без слёз, две лампы на этаж да стук чьих-то ходиков сквозь перегородку. Изредка в коридоре секции хлопала дверь и шумела в трубах вода — общежитие жило своей ночной, приглушённой жизнью, засыпая комната за комнатой.

— Что считаешь? — Он повёл подбородком в сторону тетради.

— Реактивы. К месячной сводке. — Она пододвинула тетрадь ближе к свету, повернула к нему, чтобы он видел столбики. — Всё, что в склянках, надо пересчитать и подписать. А спирт идёт отдельной строкой, по граммам.

— По граммам?

— По граммам. — Она усмехнулась, коротко, своему, и в усмешке этой было больше усталости, чем веселья: месячный отчёт по спирту она не жаловала и всякий раз поминала недобрым словом того, кто его выдумал. — По спирту отчёт строже, чем по живым людям. Людей хоть на весах не взвешивают. А тут недостача в полста граммов, и пиши объяснительную, куда делись. Будто я его пью.

— А не пьёшь?

— Растворы развожу. Инструмент протираю — пинцеты, предметные стёкла. — Она всё же улыбнулась, неярко. — Только полмедсанчасти убеждено, что лаборантки спирт прячут за пазухой и таскают по домам. Сестра-хозяйка нынче считала за мной каждую склянку, как за полевой аптекой: ей мнится, у меня дома запас на целый полк.

— И что, сошлось?

— На двадцати граммах не сошлось. — Светлана пожала плечом. — Практикантка наша осенью разлила, в журнал записать забыла, а недостача всплыла теперь, под отчёт. Будут разбираться, откуда двадцать граммов спирту утекли в мирное время. Из-за двадцати граммов человека способны полгода точить.

Проговорила она это без жалобы, скорее с усмешкой над самим порядком, в котором двадцать граммов спирта весят больше, чем недосып целой смены. Такая уж у неё была повадка — рассказывать про своё так, будто всё это самую малость смешно; и за этой повадкой Аркадий давно научился слышать, что день у неё выдался не из лёгких, что практикантку ей жалко и что, случись разбор, спросят первой с неё, а не с растяпы-практикантки.

Он слушал её не из вежливости и не потому, что мужу положено слушать жену поздним вечером. Слушал с живым интересом, как послушал бы толкового мастера, который рассказывает, как у него поставлено хозяйство и где у него тонко. Хозяйство у Светланы было невелико, на одну комнату с весами и стеллажом склянок. Но и в этом хозяйстве был свой порядок, своя долгая война с недостачей и свой постоянный враг, мороз, от которого по утрам врали аптекарские весы. И чем дольше она говорила, тем яснее он чувствовал, что эта её дотошная война за каждый грамм и каждую склянку — из того самого вещества, что держит человека на земле в дни, когда над землёй заносится большое и непоправимое.

— Весы с утра вообще не возьмёшь, — продолжала она, водя пальцем по краю тетради. — Холодные, коромысло уводит в сторону, пока металл не отойдёт. Сидишь над ними, дышишь, как на замёрзшее стекло, ждёшь, когда согреются. Заведующая так и говорит: рано пришла, рано и соврёт. Это про весы. Но я-то знаю, что не только про весы.

— Коромысло можно усмирить, — отозвался он прежде, чем успел себя удержать; инженер в нём откликнулся раньше тихони Аркадия. — Уводит оттого, что плечи на холоде сжимаются по-разному, неравномерно. Дай им четверть часа отлежаться у батареи, в тепле, и поверяй разновесом, пока стрелка не встанет ровно посередине. Тогда не соврут до самого вечера.

— Вот ты и поверяй. — Она глянула на него поверх тетради, и в глазах мелькнула усмешка. — Утром, в семь, на морозе. А я погляжу, как ты дышишь на коромысло и ждёшь, пока оно подобреет.

Он промолчал, потому что возразить было нечего. Так уж выходило, что навести порядок в чужом приборе он умел, а отговориться от собственной жены не умел вовсе. И ещё подумал, мельком, что вот это самое — её цифры по граммам, её сестра-хозяйка, её двадцать граммов спирту, разлитых полгода назад, — он недавно едва не потерял совсем, и тогда казалось, что потерял навсегда, и страшно было не от пустого стола, а от мысли, что он сам этот стол и выстудил. Теперь стол был не пустой. За столом сидела она и считала вслух, и можно было слушать.

Светлана дотянулась до чайника, плеснула себе в стакан остывшего чая, отпила и греть не стала — поздно уже. Снова села, придвинувшись ближе. Какое-то время они просто молчали рядом, и молчание это не давило: так молчат не от пустоты, а оттого, что и без слов покойно. За стеной прошли по коридору, скрипнула и стихла дверь секции. Дом засыпал вокруг них, корпус за корпусом, комната за комнатой, и в этом засыпающем доме их освещённая комната была малой тёплой точкой, к которой он шёл сегодня от самой проходной.

Светлана дописала ещё столбик, сверила итог, поставила на полях галочку. Потом отодвинула тетрадь, будто та вдруг стала мешать, и какое-то время сидела молча, глядя не на него, а на лампу. Карандаш она всё держала в руке, но больше не считала.

Он ждал, что она вернётся к спирту или к практикантке, скажет ещё что-нибудь своё, лёгкое, и они так