Материя. Том 1 - Константин Сергеевич Соловьев

спорили с белыми, обвиняя их в неравноправной дележке земли. Женщины – с мужчинами: свободные нравы, царившие на острове, породили много проблем в той пикантной сфере, которую мы привыкли именовать семейной. Вчерашние матросы спорили со вчерашними офицерами: у них тоже нашлись какие-то противоречия из прошлой жизни, которые невозможно оказалось решить так просто. Мой дед пытался восстановить порядок, но куда там. Раздираемый противоречиями, остров быстро превращался в полыхающий костер. А вы знаете, как быстро разгорается пламя… Кто-то в сердцах бросил обидное слово, кто-то плюнул, кто-то ответил затрещиной, кто-то первым схватился за мушкет… Шесть следующих лет остров содрогался в огне. Мятежники, сами ходившие под тенью виселицы, принялись истреблять друг друга безжалостно, как дикие звери. Мужчины устраивали засады друг на друга, хладнокровно расстреливая в упор из мушкетов. Женщины пронзали спящих мужчин ножами и изводили ядами. В тысяча восемьсот восьмом году к острову пристал британский корабль, намеревавшийся пополнить запасы воды, и обнаружил на нем одного белого мужчину и восемь полинезийских женщин – все, что осталось от некогда благополучной мятежной колонии с населением в несколько десятков человек.

Лэйд стиснул зубы.

– Это все чертовски досадно, но…

Дадди осторожно поправил холщовую рубаху. Так, точно это был изысканный костюм. Неспешными движениями стряхнул с нее пыль.

– Потомки мятежников тоже не обрели счастья на этом острове. Сами исполненные злости, они охотно мстили друг другу за обиды своих предков, даже не помня, с чего началась ссора. Несчастные люди. Вражда разъедала их, и я ничего не мог с этим поделать. А ведь я в течении сорока лет был верховной властью и судьей на этом острове. Они сгорали, мои несчастные соплеменники, один за другим. Огонь убивал их. Я заглядывал в их души, но видел там только неугасимое пламя, пожирающее их изнутри. Раз за разом плодородная земля, способная вырастить богатый урожай, покрывалась пятнами крови. В напоенном райскими ароматами воздухе вновь и вновь звучали крики ярости, мушкетные выстрелы и клятвы о мести. Потомок своего деда, я считался правителем острова, но ничем не мог облегчить этого страшного проклятья. Мой остров – кровоточащая дыра в моем сердце, мистер Лайвстоун. Живая память о том, что ждет всех мятежников. И вы спрашиваете меня, почему я не сопротивляюсь Его воле? Почему не объявлю Ему войну?

Дадди несколько секунд смотрел на него, жуя тонкие старческие губы. И хоть глаза его были широко открыты, прочитать по ним, о чем он думает, было не проще, чем определить настроение океана, разглядывая мутную, крошащуюся о мол волну.

– Нет, сэр. Старого Дадди не прельщает участь мятежника. Я доживу эту жизнь точно камень в ручье – если Ему будет угодно. А если нет… – Он улыбнулся. – В океане много островов, мистер Лайвстоун. Может, Новый Бангор – самый загадочный из них, но точно не самый жестокий. Poroporoaki[177], мистер Лайвстоун.

– Poroporoaki, мистер Четверг, – покорно отозвался Лэйд.

Он знал, что при всем желании не сможет заставить этого человека остаться. Даже если бы испытывал такое желание.

Выцветшие глаза Дадди несколько раз моргнули. У этих глаз было странное свойство: куда бы они ни были направлены, решительно невозможно было понять, на что они смотрят. Вот и сейчас Лэйду показалось, что они, хоть и устремлены ему в грудь, видят не Лэйда Лайвстоуна, а нечто другое. Быть может, расположенное в миллионе миль от него.

– Не пытайтесь оставить Новый Бангор, Чабб. Не Он погубит вас – вы сами себя погубите. Вспыхнете исполинским огненным тигром. И сожжете себя дотла. Впрочем…

Крошечная пауза в словах Дадди показалась Лэйду спасительной щелкой в стене из подогнанных друг к другу гранитных блоков.

– Что? – жадно спросил он.

– Если каким-то чудом вам это все-таки удастся, если ваше звериное упрямство позволит вам вырваться во внешний мир и даже достичь благословенных британских берегов… Окажите мне небольшую любезность, мистер Лайвстоун. Пошлите весточку старому Дадди.

– Каким это образом? – невольно вырвалось у Лэйда. – Это же чертов Новый Бангор. Ни один аппарат Попова не донесет сюда сообщения!

Дадди улыбнулся.

– Старая добрая бутылочная почта.

– Ах, вы имеете в виду…

– Возьмите бутылочку какого-нибудь хорошего и недорогого пойла, выпейте ее до дна у камина, а потом…

– Да?

– Разбейте ее вдребезги о каминную доску и крикните во все горло: «Я все-таки сделал это, ты, Дадди, треклятый грязножопый старый сукин сын! Я все-таки это сделал!»

Лэйд недоверчиво уставился на него.

– И вы…

– Услышу ли я это? – Дадди тихо рассмеялся. – Нет. Конечно же, нет. Это же чертов Новый Бангор. Но мне будет приятно представить эту глупую картину.

* * *

Поздний вечер – благословенное время для лавочника. Выдержав вечерний поток покупателей, более опустошительный, чем нашествие Гутрумова воинства[178] на британские берега, можно, наконец, позволить себе заняться прочими делами, про которые забываешь за дневной суетой: убраться в лавке, привести в порядок записи, проверить прейскурант…

Лэйд Лайвстоун любил этот час. Недаром в «Большой поваренной книге Хиггса», неукоснительно лежавшей на письменном столе в его кабинете, одно из очерченных карандашом мест гласило: «Убедившись, что жара в печи достаточно и жаркое по-итальянски поспевает в горшочках, джентльмен вправе взять полчаса отдыха и потратить его способом наиболее удобным, по его разумению, чтобы вознаградить себя за хлопоты». Лэйд находил это место вдохновляющим и по-библейски мудрым, охотно претворяя его в жизнь – даже в тех случаях, когда не собирался готовить жаркое по-итальянски.

Взгромоздив на крепкие плечи Диогена всю грязную работу, позволив Сэнди выпотрошить внутренности кассового аппарата, пересчитывая дневную выручку, он устраивался в кресле, делая вид, что проверяет гроссбухи, но больше дремал, наслаждаясь той особенной атмосферой вселенского спокойствия, густой и сладкой, как ирландский крем. Больше не приходилось растолковывать дотошным покупателям состав консервированных корнишонов, отражать натиск портовых докеров, вообразивших, будто здесь табачная лавка, выслушивать жалобы миссис Макклотски на мигрень – с таким дотошным перечислением симптомов, что немудрено повредиться в уме. Блаженное, счастливое время…

Далеко не всегда он мог позволить себе благословенное безделье. Бывали вечера – чертовски много вечеров за последние двадцать с лишним лет, – когда он, закончив торговлю и проводив последнего покупателя, возвращался в кабинет, украдкой доставал из ящика письменного стола тяжелый револьвер, из тайника под столом – дребезжащую шкатулку, полную инструментов его ремесла, – и удалялся прочь из лавки, бросив Сэнди что-нибудь вроде «Ну, пойду потолкую с Вудроу насчет последнего векселя, чтобы он не возомнил себе невесть чего» или «Сегодня в “Глупой Утке” Макензи устраивает вечер шотландских тостов, и, поверьте, я преподам ему такой урок, что на его лице еще нескоро заиграет улыбка!».

За такими