Фантастика 2026-104 - Игорь Николаевич Конычев

в одночасье стала глухой оборонительной стеной, обращенной внутрь. Она не позволила шведам, понявшим свою ошибку, вырваться из смертельного кольца. В отчаянных попытках прорвать блокаду они положили под Нарвой просто прорву своих солдат и офицеров — изголодавшихся, отчаявшихся, бросающихся на наши пулеметы с примкнутыми штыками.

Правда, и мы в той мясорубке потеряли немало хороших парней. На одном из участков, где шведы все-таки смяли первую линию траншей, пришлось пускать в ход наш последний козырь — небольшое, отведенное чуть в сторону подкрепление из штурмовиков. Свежие резервы яростно врубились в порядки прорвавшихся шведов. Они отбрасывали врага обратно в котел даже не столько числом и огневым умением, сколько шокирующей неожиданностью удара и нарастающей паникой, охватившей деморализованных защитников Нарвы.

Я медленно шел по гулким коридорам захваченного королевского дворца Стокгольма и ловил себя на мысли, что инстинктивно, как замерзший бродяга, стараюсь держаться поближе к массивным изразцовым печам и теплым печным трубам, вмазанным в стены.

Меня бил озноб, который гнездился где-то в костях. Даже роскошная соболиная шуба, накинутая поверх мундира, глубокая меховая шапка и толстые, подбитые войлоком унты не спасали до конца от воспоминаний о том пронизывающем, убивающем холоде. От тех ужасных, режущих кожу ледяных ветров, которыми нещадно обдувало наши лица, когда мы, стиснув зубы, переходили Ботнический залив по открытому льду в белую слепоту.

Но оно того стоило. Каждое обморожение того стоило.

И всё же, сейчас мое сердце сжимала тревога — самое страшное, что наши основные потери были санитарными. Так много людей вне боя я еще никогда не терял. Почти двадцать пять процентов личного состава ударной группировки сейчас лежали в лазаретах или погибли. У кого-то были страшные, черные обморожения щек и пальцев, у кого-то — тяжелые переломы и ушибы. Лед залива а потом и Балтийского моря, был коварен: даже в специальных унтах и валенках, к которым наши умельцы намертво приделали железные подошвы с острыми шипами, бойцы срывались, падали под тяжестью амуниции, ломали руки и ноги на ледяных торосах.

— Ваше Высокопревосходительство! Разрешите доложить!

Резкий, звонкий голос вырвал меня из тяжелых раздумий. Я как раз остановился в картинной галерее, мрачно рассматривая огромное, во всю стену, батальное полотно. На нем был изображен великий и победоносный шведский король Густав Адольф, который когда-то железной рукой крушил Речь Посполитую и, по сути, на своих плечах вытянул и выиграл кровавую Тридцатилетнюю войну.

Ко мне, чеканя шаг по паркету, подошел Андрей Артамонович Матвеев. Его юное лицо, несмотря на копоть и усталость, светилось азартом.

— Андрей, можно без этого официоза, — я устало потер переносицу, не отрывая взгляда от картины. — Устал я, если уж честно. Как собака устал. Давай без этой уставной казенщины. Мы всё-таки свои. Что у тебя стряслось?

Матвеев-младший чуть расслабил плечи, но докладывать продолжил по форме:

— Риксдаг взят под полный контроль, командир. Здание оцеплено. Все головные депутаты, списки которых были у нас по данным разведки, выловлены по квартирам и привезены в зал заседаний. Сейчас они там сидят под охраной. Проблема в другом: они, как один, уперлись. Категорически не хотят подписывать акт о капитуляции. Требуют короля, грозят международным правом. А нынче так и молчат.

Я посмотрел на парня. Сколько же ему пришлось потратить сил, упрямства и нервов, чтобы упросить своего влиятельного отца, Артамона Сергеевича, а потом еще и самого Императора, чтобы его отпустили в эту авантюру. Да еще и выпросили место при мне, в самом пекле.

— Не хотят подписывать? — я криво, невесело усмехнулся. — Сообщи им, Андрюша, старую дипломатическую истину: молчание — это знак согласия. Если им нечего сказать по существу, если они просто мычат от страха, то значит, они принимают акт о полной капитуляции шведского королевства в этой Ледяной войне. Так и запишем в историю. Передай им, что если через десять минут подписей не будет, мы начнем расстреливать по одному депутату в минуту. Прямо во дворе риксдага.

— Начнем? — с изумлением спросил Андрей.

Я усмехнулся.

— Будем выводить по одному, делать выстрел, и прятать депутата. Остальные быстрее согласятся и подпишут. А потом пусть сказки рассказывают… они не станут упоминать, что боялись и под страхом подписывали. Это еще больший урон чести. А так…

— Закроются мыслью, что спасают остатки королевства, — подхватил мою мысль сын канцлера Российской империи Артамона Матвеева.

Я сказал это будничным тоном, словно отмахнулся от назойливой мухи, и повернулся обратно к портрету Густава Адольфа.

В голове невольно всплыли воспоминания о Петербурге. Удивительно всё-таки сложилась судьба. Кто бы мог подумать, как яростно за меня заступятся мастодонты русской политики: Ромодановские, Прозоровские, Долгоруковы и, прежде всего, могущественные Матвеевы.

Они встали за меня стеной именно тогда, когда государь Петр Алексеевич изволил на публику, с театральным размахом, демонстрировать свое царственное негодование моими «самовольными» поступками и дерзкими действиями.

Никто из них не знал правды. Никто не знал, что весь этот спектакль с царским гневом был разыгран для отвода глаз. Ведь именно там, в сырых, темных казематах тайной канцелярии, без свидетелей, мы с Петром Алексеевичем ударили по рукам. Мы всё спланировали.

Слухи, что это я убил Строгоновых расползлись по всей Москве. И были те, кто ждал реакции молодого волка, наблюдал за решительностью царя. Дал бы Петр слабину, так нашлись бы потом представители старых элит, которые начали интриги. Показал бы жесткость, может и не стали бы глупостями заниматься, а начали помогать строить новую Россию.

Прилюдная порка должна была состояться. И чтобы иные бояре не пробовали творить такие бесчинства, как я.

Так что честно дал распоряжение своим людям выгребать со всех уголков империи, из всех тайных сундуков баснословные деньги, чтобы выплатить огромный выкуп за свою свободу.

Но эти деньги были не просто выкупом. Это была инвестиция. Одновременно я выторговал себе немыслимое — должность министра промышленности. Тот самый пост, который ранее занимал могущественный, но безнадежно устаревший Строганов. Строганов, которого я, по сути, собственноручно и убрал с доски, расчистив путь для новой империи. И эта война во льдах была лишь первым экзаменом в моей новой должности.

Остальные ведь не знали об этой нашей тайной, заключенной во мраке сырых петербургских казематов двусторонней договоренности с Императором. Именно поэтому для меня стало настоящим, искренним потрясением то, с каким яростным рвением старая аристократия бросилась меня защищать от показного царского гнева. Удивительно, насколько высший свет, как оказалось, ценил меня.

Или… — я позволил себе циничную мысленную усмешку, — или они просто почуяли,