Белая птица над темной водой - Екатерина Витальевна Белецкая

спали, Ит проснулся. Ему захотелось курить — последнее время они курили мало, редко, но сейчас Ит осознал, что курить ему хочется очень и очень сильно. Арпей, подумал он в тот момент, это, видимо, из-за Апрея, это просто нервы, а сигарета в таком случае — один из лучших способов нервы хоть немного успокоить. Он встал, накинул рубашку, и пошел к выходу из каюты.

— Ты куда? — сонно спросила Бао.

— Пойду в рубку, покурю, — ответил Ит. — Спи.

— Ладно, — Бао зевнула, спрятала нос в передние лапки, и тут же уснула — совсем как настоящая кошка. Он взял сигареты, и пошел в рубку.

* * *

Ит сел в кресло, активировал обзор — звездный купол повис над его головой, появилось странное ощущение, что он сидит «под открытым космосом» — и, наконец, закурил. Табак был пересохшим, скверным, но Иту было сейчас всё равно. Есть, и ладно. Не такое курили. Сигареты, пусть старые, были уж точно лучше, чем какой-нибудь «Беломор» или «Дымок», которые они во времена тотального безденежья покупали когда-то на Терре-ноль. «Хотел бы я туда вернуться? — думал Ит. — Наверное, да. Но не только „туда“, а ещё и „тогда“. Вернуться в „тогда“. Нелепая мысль. Никогда уже в моей жизни не будет тех ночей, ощущения уснувшего дома, того спокойствия, и той ни с чем несравнимой гармонии. Не только Фэб по ночам обходил потихоньку квартиру, слушая дыхание спящих. Я и сам это делал. Много лет подряд делал. Шёл по коридору, беззвучно, невидимой тенью, словно боялся… чего? Наверное, спугнуть счастье, которое спит неподалеку. Это уже не вернётся, никогда не вернётся, и от осознания этого становится больно едва ли не физически. Мы оба это понимаем, и Скрипач, и я сам. Именно поэтому мы годами выжигаем в себе теперь это живое, настоящее, светлое; потому что если это оставить, оно… рано или поздно оно убьёт нас. Не вовремя и внезапно. Нет, не физически, убить Архэ физически сложно, но ведь убить можно очень по-разному. Это слабость, а слабость лучше выжечь и спрятать, чтобы никто не видел, что на самом деле ты уязвим и беспомощен. Эти визиты… они очень сильно выбили из колеи, потому что видеть миры, которые ты знал, вот такими — это действительно похоже на похороны старых друзей и любимых, тех, кто был бесконечно для тебя важен. А ведь предстоит ещё Тингл, и страшно подумать о том, что мы там можем увидеть. Тингл — это было волшебство. Паруса, океаны, чудовища, светящиеся поля водорослей богли, живые движки, окаок, странные ритуалы, и — свобода, такая, какой её видел в тогда Рэд Т-Кауса, великолепный яхтсмен, сделавший Тингл своей второй родиной. Мне страшно? Видимо, да. Но я даже сам себе не могу признаться в том, чего именно боюсь».

Ит встал с кресла, подумал, а затем лёг на пол, положив под голову руки. Кресло тут же втянулось в пол, который стал мягким, а купол неба раздвинулся, опустился — системы Авис тут же считали его желание, и перестроились.

«Огромная. Какая же она огромная, эта Великая Сигнатура, — думал Ит. — По сути, она — это вся вселенная. Вся. И вся Сфера. Великая Сигнатура является воплощением Всего, вообще Всего, существующего в данный момент. И мы, как мне кажется, подходим всё ближе и ближе к разгадке того, как она устроена, и как она может… нет, я не хочу думать об этом. Архэ? Правда? Я чувствую себя маленьким и жалким, крошечным, незначительным, и бессильным. Что, ну вот что мы можем сейчас делать? Смотреть? Только смотреть, причём ещё и молча, потому что любое слово может — что? Навредить? Кому? Как? Не понимаю. Я не понимаю, что с этим всем делать, а подсказать мне некому. И вообще, я не ощущаю, да и никогда не ощущал себя Архэ, я глупый и жалкий рауф, гермо, неполноценная особь внутри вида, „рабочая пчела“, или как нас там называли? Всего и не вспомнить. И как же хорошо я сейчас понимаю Бао, когда она говорит, что хочет превратиться в муравейник, который ни о чём не думает, и ничего не решает. Время решать, конечно, пока не наступило, но, положа руку на сердце, честно — что мы сможем в результате решить? Мы, такие крошечные и жалкие, и это огромное, бесконечное небо, которое, вне всякого сомнения, тоже часть Великой Сигнатуры, и которое, как оно само, скорее всего, считает, всё решает для себя самостоятельно. Малодушие? Похоже. Зато это честно. Здесь, сейчас, внутри своих мыслей я могу хотя бы не лгать самому себе. Я говорю сейчас правду, какой бы горькой она ни была. А что я хочу… наверное, оказаться в той квартире, в коридоре, в темноте и тишине, и просто стоять и слушать, как в одной комнате дышат Фэб и Кир, в другой — дочери, и в третьей — Берта и Скрипач. Просто стоять и слушать, и ничего больше…»

Он сам не заметил, как задремал — собственно, почему бы и нет. Тепло, пол в рубке был ничуть не хуже, чем кровать в его каюте, к тому же на голову не съезжает Бао. Да и напряжение последних дней даёт о себе знать.

Ит уснул быстро, и увидел сон, точнее, не увидел, а в большей степени ощутил. Позже он думал, что снов, подобных этому, в его жизни не было никогда. Кажется, он стоял посреди огромного, тёмного пространства, и не видел ничего, ровным счётом ничего. Темнота, в которой он находился, была полной и абсолютной, единственное, что он чувствовал — это шероховатые доски деревянного пола под ногами. Почему-то в голову пришла мысль о театре, старом, ветхом театре, и о сцене, на которой он сейчас стоит. Это театр, думалось Иту, и я остался в нём совершенно один, все другие ушли, и выключили свет. А меня забыли здесь, наверное, или, может быть, я сделал что-то не так, не то, и меня оставили тут специально, в наказание, но я совершенно не помню, что я натворил. Позади него, за спиной, послышались вдруг шаги, очень знакомые шаги; Ит повернулся на звук, и в этот момент…

— Идём, — сказал Фэб, и прикоснулся ладонью к его плечу. — Нам пора.

* * *

Сердце колотилось так, что Ит испугался — казалось, оно сейчас разобьёт изнутри грудную клетку. Несколько секунд он лежал совершенно неподвижно, оглушенный, и лишь