Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Тайная комната была заставлена стеллажами — в потолок, перед ними небольшие витрины, по центру длинный стол. Но вот то, что лежало на столе, повергло меня в шок.

— На Потеряевском руднике добыли, — с гордостью сообщил дед, любовно поглаживая золотые самородки. — Мелочь в казну сдали, а с этими я просто не смог расстаться, — пояснил дед. — Три года назад, после нашего отъезда, стали мыть где я указал. По ручью, помнишь, по которому ты спускался? Вот там россыпь богатую нашли.

Я насчитал три самородка с кулак величиной, и еще один — размером с лошадиную голову. Прошел вдоль стен, рассматривая «экспонаты». В витринах и на полках сверкала нетронутая природная красота: сростки хрусталя, друзы аметиста, щетки и солнца турмалина, натеки малахита и пестрые отломы еврейского камня…

На отдельном стеллаже стояли горки, и я буквально замер, забыв дышать. Горка — особый способ экспозиции камней, в моей прошлой жизни практически исчезнувший, но очень распространенный в девятнадцатом веке и в начале двадцатого.

Различные куски красивых горных пород склеивались так, чтобы образовать модель заостренной скалы с глубокой пещеркой у подножия, иногда с несколькими. Игольчатые кристаллы берилла, турмалина, а то и просто наколотые столбики гипса-селенита изображают сталактиты в сводах пещерок. В глубине сверкают щетки мелких кристалликов горного хрусталя, аметиста, топаза или синего корунда. Уступы «скалы» украшены искусным подбором полированных кусочков агата, малахита, лазурита, красного железняка, амазонита. Кое-где вклеены черные зеркальца биотита, а в стенках «пещер» блестят, подсвечивая, прозрачные листочки белой слюды — мусковита или циннвальдита.

Именно у такой горки замер, самой богатой: плоский кусок желтого зернистого кварца с мельчайшими блестками слюды, по которому были разбросаны с причудливой прихотливостью короткие блестящие столбики черного турмалина.

— Это я в молодости баловался, — поделился дед. — Деньги-то зарабатывал на золоте, а камни… Люблю я их. Вот всей душой люблю.

— Дед, а я и не знал, что у тебя свой маленький геологический музей есть, — воскликнул я.

— Это для души, — почти шёпотом произнес Иван Васильевич и повторил так же тихо:

— Для души… Так иногда надоест всё, придешь сюда и душа успокаивается. Не люблю обработанные камни. Да, симметрия. Да, огранка. Ювелиры говорят, что так они выявляют сущность камня. Но…. как отполируют, так вся красота и пропадает. А что остается? Стекляшки. Да, из стекла можно такие же вещи красивые делать. И с душой, и со смыслом. Как флорентийские мозаики, например. А цветное стекло, а хрусталь?.. Но истинная сила в таких вот камнях, — он кивнул на другую витрину, с образцами яшмы, нефрита и жадеита, — в частично обработанных. Ты оставляешь им свободу, даешь им возможность раскрыться. Я, собственно, для чего тебе этот музей показал?..

Он умолк, взял в руку плоский кусок еврейского камня — так называли письменный гранит — любовно погладил рукой плоскую поверхность. Потом, прижав к щеке, закрыл глаза.

— Один из редких гранитов, — он улыбнулся.

— Да, — согласился я. — Пегматит — красивый минерал. Здесь полевой шпат как основная порода, и кварц — прорастают один в другой, узор получается нереальный.

Дед отнял камень от щеки и посмотрел на прерывистый рисунок, испещривший поверхность. Он действительно напоминал клинопись и одновременно походил на древнееврейские письмена.

— Так зачем ты меня сюда привел? — напомнил ему его же слова.

— Что сказать хотел… Потеряевский рудник ожил. Столько лет вхолостую стоял, так, по мелочам наскребали… Я то его у Кабинета и выкупил только из-за тех сказок про золотую охру. И не сказки оказались, и рудник не простой. Не той дорогой мы с тобой идем, Федя… — он вздохнул, тяжело опираясь на трость, вышел из «музея». — Правильная дорога одна — в Беловодье, а мы тут погрязли в мирской суете.

Я вышел и он закрыл тайную дверцу. Панель встала на место, не оставив даже намека на вход к тем богатствам, что хранятся за нею.

— Дед, а может ну ее, эту женитьбу? Давай махнем на Алтай? На рудник? Попробуем еще раз пройти в тот храм. Как-то же он открывается? Ведь выходят оттуда те, кто там живет, и назад возвращаются? Если есть дверь, значит и открыть ее можно.

— И поехали бы, если бы ты на Рябушинской не споткнулся, — сказал дед сердито. — А теперь хочешь — не хочешь, а надо. Слово дал, по рукам стукнули. Все. Назад пути нет. Головой думать надо сначала, а потом всем остальным, — и дед снова вздохнул.

— Что-то ты сегодня часто вздыхаешь, — заметил я. — Сердце не давит?

— Нет, — ответил дед, но тут же потер грудину. — Не потому. Все непутем идет, — и тут же сменил тему:

— Как Настасье в глаза будешь смотреть?

— Не знаю, — теперь настала моя очередь вздыхать. — Ты был прав, надо было сразу жениться на ней.

— Вот, все старших не слушаете, — проворчал дед. — Не будет она с тобой разговаривать, гордая девушка.

Боюсь, дед был прав. Настя — гордая девушка. И уже наверняка знает последние новости. Даже если сама не читала газет, то Набоковы точно обсудили последние события. А «слух» у Насти отличный, как я уже не раз убедился. Но сегодня я к ней не успею, сегодня приглашены к Рябушинским на обед.

Всю дорогу до Санкт-Петербурга дед ворчал:

— Вот не нравится мне у них бывать. Любят Рябушинские пыль в глаза пустить. Купечество — честное звание, и гордиться этим надо, так нет, они все из себя дворян строят. Ты там, Федя, постарайся в ложках не запутаться…

На Васильевский остров прибыли к четырем часам. Степан Павлович встретил нас с распростертыми объятиями. С Рукавишниковым они расцеловались в обе щеки, я ограничился поклоном.

В гостиной уже находились Обручев и Вернадский. Я усмехнулся, увидев их: понятно, решили совместить приятное с полезным.

Елизавета Рябушинская появилась в гостиной чуть позже. Сегодня она была в светло-лимонном визитном платье, отделанном искусственно состаренными кружевами. Корсет затянут по последней моде, так, что грудь выгибалась вперед, напоминая голубиную, а талия казалась такой тонкой, что грозила переломиться от любого неосторожного движения. Она чинно вошла, чинно поприветствовала присутствующих, чинно прошла к роялю. Лицо одухотворенное, жесты театральные. Вот ее руки легли на клавиши и полилась мелодия. Лунная соната Бетховена, гениальное произведение, и играла