Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Брешко-Брешковская сделала несколько попыток поговорить со мной, но я уходил от разговора о деньгах. Единственное, что позволил себе, это небольшой намек.

— Вы бы подумали, как полиции становится известно о ваших тайных встречах? Евгений Филипович… или Евно Фишелевич, если сказать точнее, сообщает вам о планах охранки. А вы не думали, что он работает, так сказать, на два фронта? — и я выжидательно посмотрел на нее.

Но не учел, что паранойя махрово цвела среди революционеров.

— Откуда вы знаете его имя? И, тем более, настоящее имя? Кто вам сообщил? — Брешко-Брешковская побледнела, впившись в меня взглядом, полным подозрения.

— Азеф с охранкой, какие у него там финансовые отношения, я этого не знаю. Но, если вы сопоставите аресты с его присутствием и тем, что он знал, вы сами прекрасно это поймете. А Елизавету Рябушинскую я попрошу вас оставить в покое. Как ее будущий супруг прошу. Иначе должен буду принять меры.

Но «принять меры» я не успел. Брешко-Брешковская укатила в Женеву. Но вот сразу после ее отъезда Азефа нашли повешенным в дачной местности на границе с Финляндией. Я был уверен, что в петлю Азеф полез не сам.

Снова вмешался в ход истории. Без Азефа Брешко-Брешковская не попадет на каторгу, многие эсеры останутся на свободе и в живых. Но вот именно Азеф спланировал и организовал большое количество терактов накануне революции тысяча девятьсот пятого года: убийство министра внутренних дел Плеве, убийство Великого князя Сергея Александровича и ряд других покушений, в основном успешных.

Настя так со мной и не разговаривала. Когда встречались с ней, она сухо здоровалась и проходила мимо.

Она поступила на фельдшерские курсы при Красном Кресте и переехала от Набоковых в комнату при Общине Святого Георгия, которую делила с четырьмя сокурсницами. Это вызвало неудовольствие Елены Ивановны, но Настя ответила прямо:

— Я благодарна вам за помощь, но привыкла жить сама, своим умом и зарабатывать своими руками.

Тетка мне потом жаловалась со слезами в голосе и растерянностью в глазах:

— Как же так, Федя, я ведь для нее лучшей жизни хотела, научить, показать, как надо жить, развить ее ум и душу… Почему такая черная неблагодарность?

— Наверное, потому что и ум, и душа давно развиты, и подтягивать до нашего уровня Настю не надо. Не ее это уровень, она жизнь другой меркой меряет, — ответил я Елене Ивановне.

Тетка меня тоже не поняла, а объяснять, что помогать с твердым убеждением, что ты лучше и выше — это прямое оскорбление.

Настю видел несколько раз. Даже специально караулил возле Общины Святого Георгия, но все тщетно.

— Настя, ну не хочешь ты со мной разговаривать, так хоть деньги возьми, не глупи! Я не пытаюсь тебя купить, но мне важно знать, что если что-то случится, ты не останешься без куска хлеба и в безвыходной ситуации.

— Спасибо, оченно вам благодарная, — нарочито, по-простонародному отвечала Настя. — За то, что от Васьки Сутрапьяного спасли, тоже благодарствую. Но денег мне ваших, барин, не надо. Сама как-нибудь. С утра учусь, вечером в больнице дежурю. Врачам помогаю. Мне хватает.

И шла мимо, прижимая к груди учебники.

День венчания неотвратимо приближался. И чем реальнее становилось это событие, тем сильнее мне хотелось отменить все. И отменил бы, но останавливало то обстоятельство, что я, пусть и невольно, но все-таки скомпрометировал девушку. Если откажусь жениться, Елизавету Рябушинскую ждет незавидная судьба — больше на ней никто не жениться, даже за большим приданым. На что я надеялся? Не знаю. Но Елизавета Рябушинская все больше нервничала, раздражалась по малейшему поводу.

— Народ голодает, а мы такие деньги будем тратить на свадьбу! — часто говорила она.

Вообще-то первоначально свадьбу договорились играть по-простому, по старым обычаям и согласно купеческим традициям.

Пятого сентября с утра я облачился в парадный костюм.

— На вот, — дед протянул мне цилиндр, — специально в Лондоне заказывал для тебя.

— Дед, это точно лишнее, — попытался откреститься я.

— Как лишнее? — возмутился дед. — Елену замуж по-новомодному выдали, так хоть тебя по обычаю женю.

— Что-то мне кажется, что свадьба грозит превратиться в ярмарку тщеславия, — заметил я, повязывая галстук.

— Федор Владимирович, ну как можно! — ко мне подскочил Анисим. — Галстук повязать — дело сложное, он должен быть идеальным! — воскликнул дедов приказчик и принялся за дело.

Я только вздохнул. Но — отступать было поздно, да и уже незачем.

— Свадебный банкет заказали у Кюба. Меню Рукавишников обсуждал. В двадцать пять тысяч рублей уложились, — сообщил дед.

— Дед, министр финансов, он же председатель комитета министров Сергей Юльевич Витте в год жалования двадцать тысяч получает. Чем гостей кормить собрались на эти деньги? И, главное, сколько гостей?

— Это не твоя забота, — отрезал дед. — Давай, собирайся скорее, я внизу жду.

Свадебный поезд подъехал на Васильевский остров, дальше суета с выкупом невесты, Степан Рябушинский и все братья Елизаветы с хлебом-солью. Толпа родственников с обоих сторон. Но когда пришло время выводить невесту, вниз спустился только Степан Павлович. Он был растерян и взбешен одновременно. В руке держал лист бумаги. Исписанный мелким, красивым почерком.

— Да что ж это? Да как так можно было⁈ — возмущенно прокричал он. — Я ж сам вчера в сундуки с приданым серебро сыпал… Сегодня собственноручно на Лизавету туфли обул, белые, атласные… И золотые монеты под пятки положил, чтобы всю жизнь по золоту ходила… А она… — и этот суровый, громогласный человек вдруг всхлипнул.

Старший Рябушинский, Павел Павлович, забрал у брата бумагу и прочел вслух:

— «Я осознала, что вы меня всю жизнь обманывали, скрывая, что существует иной способ организации жизни. Участие в постыдной ханжеской церемонии так называемого церковного венчания мне глубоко противно. Прошу не искать меня, я начинаю новую жизнь среди новых друзей во благо новой России. Федя, прости меня, если сможешь, желаю тебе быть счастливым», — он, потом взмахнул рукой и сжал кулак, я понимал, что представляет Рябушинский в этот момент, как сжимает шею взбалмошной сестры.

— Ты приписку, приписку читай, — слабым голосом произнес Степан Рябушинский.

— Деньги из сейфа я взяла на общественные нужды', — прочел Павел Павлович и тут же спросил:

— И много у тебя там было?

— Около ста тысяч