Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

— Ты такая красивая, — прошептал он, когда последние ленты упали к её ногам, и она осталась перед ним не как принцесса, а как женщина, которая выбрала его, и этим выбором сделала его сильнее, чем любое оружие, мудрее, чем любые карты звёздного неба.

— Это ты делаешь меня красивой, — ответила Линна, кладя ладонь ему на грудь, чувствуя, как бешено, отчаянно бьётся его сердце, и понимая, что её собственное бьётся в том же ритме, будто кто-то настроил их на одну частоту ещё до того, как они встретились. — Когда ты смотришь на меня так, будто я — целый мир.

— Ты и есть целый мир, — сказал он, касаясь губами её губ уже не осторожно, а уверенно, давая понять: он здесь, он настоящий, он никуда не исчезнет. — Мой мир. И я буду беречь его.

Их поцелуи становились глубже, откровеннее, в них растворялись все слова, все тревоги, все «а вдруг» и «что если». Оставались только чувства — чистые, острые, настоящие. Линна обвила его шею руками, прижимаясь к нему всем телом, будто хотела втянуть его в себя, сделать частью своей крови, своего дыхания, своей судьбы.

Алор подхватил её и опустил на постель, ложась рядом, не нависая, а оставаясь рядом — равным, партнёром, тем, кто не берёт, а спрашивает, даже без слов. Его пальцы скользили по её коже, запоминая каждый изгиб, каждую линию.

— Скажи, если будет слишком, — прошептал он, заглядывая ей в глаза, и в этом взгляде было столько заботы, столько трепета, что у Линны на мгновение перехватило дыхание.

— Не будет, — ответила она, притягивая его к себе, целуя в уголок губ, потом в шею, потом снова в губы, уже смелее, уже увереннее. — Потому что это ты. И я хочу каждую минуту, каждый миг, каждую секунду этой ночи провести с тобой.

И ночь раскрылась перед ними, как звёздная карта, где каждая точка — это прикосновение, каждый маршрут — это шёпот, каждая галактика — это чувство, которое они создавали вдвоём.

Его руки были опытными и крепкими, движения — неторопливыми и деликатными, будто он боялся повредить что-то бесценное. Линна таяла в его объятиях, и никогда прежде не испытывала такого оглушающего, жаркого блаженства, никогда не думала, что головокружение может быть приятным, а дрожь — естественной.

Она выгибалась в его руках, мурлыкала что-то, даже не замечая этих смешных звуков. Обхватила руками его шею, вытянулась, прижалась, растворилась, раскрылась навстречу его огню и нетерпению, словно цветок, который всю жизнь ждал именно этого солнца.

Их движения стали смелее, откровеннее, в них не было ни стеснения, ни страха, только жажда друг друга, только желание стереть любые границы. Линна выгибалась навстречу ему, шептала его имя, будто это было заклинание, способное удержать этот миг навсегда. А он отвечал ей — не словами, а прикосновениями, каждым движением, каждым вздохом, каждым мгновением, когда их сердца бились в одном ритме, таком бешеном, таком настоящем, что казалось, будто сама ночь подстраивается под него.

Время потеряло смысл. Минуты растягивались в века, а секунды сгорали, как звёзды, падая в бездну и вспыхивая снова. Потолок исчез, стены растворились, и вместо них было небо — бескрайнее, усыпанное огнями, которые теперь принадлежали только им. Звёзды не просто смотрели на них — они танцевали, сплетаясь в узоры, в мелодии, в песни, созданные специально для этой ночи.

Потом страсть снова взяла верх, закружила их в вихре, где не было ни прошлого, ни будущего, только «сейчас», только «здесь», только они. Их движения стали единым танцем, древним, как сама жизнь, и новым, как первая звезда на ночном небе. Танцем, в котором не было правил, только чувства, только доверие, только любовь, ставшая огнём.

Ничего не осталось — только бездна и бесконечное небо, только маятник, раскачивающий два тела по сумасшедшей амплитуде, от жизни к смерти, от конца к началу, и уже нет нужды сжимать руки, потому что сплавлены воедино кровь и плоть, кожа и дыхание, но и разомкнуть эти объятия невозможно, ибо как разорвать то, что от века было едино и лишь по глупому недоразумению столько времени не могло этого понять?

Звёзды повисли слезами на ресницах женщины, и мужчина пил её поцелуи так же жадно, как она ласкала его. Кровь превратилась в огонь, а огонь — в золото. Дыхание стало единым, плоть стала единой, дух стал един — и свободен.

Когда всё закончилось, когда вихрь утих и остался только тёплый, густой полумрак, они лежали, переплетённые, не в силах разомкнуть объятия. Линна уткнулась лицом ему в плечо, вдыхая его запах — запах звёзд, ветра и чего-то бесконечно родного. Алор провёл ладонью по её волосам, по спине, по плечу, будто хотел убедиться, что она настоящая, что это не сон, не мечта, а реальность, за которую он готов был сражаться снова и снова.

— Я люблю тебя, — тихо сказал он, целуя её в висок. — Моя жена.

— И я люблю тебя, мой муж, — прошептала она, прижимаясь к нему крепче.

Он улыбнулся — тихо и счастливо, той улыбкой, которая не нуждается в словах, потому что в ней уже есть всё.

— Наша вечность начинается с этой минуты, — прошептал Алор. — И мы проживём её вместе.

Линна приподнялась на локте, посмотрела на него — взгляд сонный, тёплый, чуть лукавый.

— Знаешь, — сказала она, — я готова поклясться, что видела звёзды. Прямо здесь, в комнате. Настоящие.

— Я слышал, что в такие ночи небо иногда спускается пониже, — ответил Алор, убирая прядь волос с её лица.

— Ты опять шутишь?

— Нет. Я абсолютно серьёзен. Звёзды — очень романтичные существа. Они не могли пропустить такое событие.

Линна ткнула его пальцем в грудь и снова улеглась, устроив голову у него на плече.

— Тогда пусть они запомнят эту ночь, — пробормотала она уже сонно. — Потому что я её точно запомню. И буду рассказывать нашим детям. И нашим внукам. И кому угодно, кто захочет слушать.

— Даже мадам Бёрн?

— Особенно мадам Бёрн. Пусть знает, что все её ленты и вуали были лишними. Мне нужен был только ты.

За окном первые лучи рассвета осторожно касались крыш дворца, но в их опочивальне всё ещё царила ночь — их ночь, сотканная из шёпота, прикосновений и взглядов, в которых отражались целые галактики. И пусть утро придёт, пусть начнутся новые дни, новые заботы, новые дороги — эта ночь останется с ними навсегда, как первый аккорд их общей песни, как начало пути, который они пройдут рука об