Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

Кольца были особенными: из золота Тринадцати королевств, сплетённых вместе, как их судьбы. Когда Алор надел кольцо на палец Линны, его пальцы чуть дрогнули — не от волнения, а от осознания: это не просто металл, это начало новой истории.

И когда жрец наконец произнёс: «Объявляю вас мужем и женой», зал взорвался аплодисментами, криками, звоном бокалов и смехом, который был громче любого оркестра.

Сэмэль первым бросился к ним, размахивая бокалом:

— Ну наконец-то!

Рамэль подмигнул Линне:

— Добро пожаловать в семью. Теперь ты можешь требовать, чтобы мы не шутили слишком громко. Но не факт, что поможет.

Дарквен, сдержанный и серьёзный, всё же позволил себе лёгкую улыбку:

— Пусть ваш путь будет чистым, а небо — ясным.

Кэйрон подошёл чуть позже, с Ясмин под руку. В его взгляде было то самое понимание, которое приходит к тем, кто сам скоро пройдёт через этот порог.

— Поздравляю, ты обрёл свою звезду, — тихо сказал он Алору.

Среди гостей был и принц Фэррис. Его лицо выражало то, что можно было назвать «кислой моськой»: вежливая улыбка, которая никак не могла скрыть разочарования, будто он пришёл на банкет, а ему подали компот вместо вина. Он подошёл к молодожёнам последним, держа в руках небольшой футляр.

— Примите мой прощальный подарок, — произнёс он с лёгким поклоном, в котором чувствовалась не столько покорность, сколько гордость.

Футляр открылся — внутри лежал изящный цветок из золота и рубинов, настолько искусный, что казалось, будто лепестки вот-вот дрогнут от лёгкого дуновения ветра.

Алор взял футляр, кивнул:

— Спасибо. Это ценный дар.

Фэррис снова поклонился, на этот раз чуть ниже, развернулся и ушёл, оставив после себя не обиду, а странное чувство завершённости, будто одна глава закончилась, а другая только начиналась.

— Надо же, — тихо пробормотал Сэмэль, глядя ему вслед, — даже его величие умудрилось уйти с достоинством. Хотя, думаю, если бы он мог, он бы уронил футляр нарочно. Чисто для драматизма.

Рамэль фыркнул:

— Да он бы и трон уронил ради драматизма. Главное, чтобы на него никто не сел.

Линна не выдержала и рассмеялась, а Алор лишь слегка приподнял бровь, будто пытался удержать серьёзное выражение лица и не смог.

— Что ж, — сказал он, чуть наклоняясь к Линне, — теперь официально: у нас есть не только приключения, но и своя придворная комедия.

— И свои герои, — добавила Линна, с улыбкой оглядывая друзей.

А вечер продолжался. Танцевали все: и послы, и придворные, и рихтэны, которые, как оказалось, умели двигаться так, что даже пол под ними будто подстраивался под ритм.

Линна и Алор кружились в танце, не отпуская друг друга, и в этом движении было всё: и радость, и обещание, и тихая уверенность, что впереди их ждёт не просто жизнь, а целая вселенная, которую они будут открывать вместе.

Где-то в углу мадам Бёрн наконец-то позволила себе чуть расслабить плечи и тихо сказала Грачу:

— Ну что ж… Кажется, мы справились. Хотя, признаться, я до последнего боялась, что они сбегут в обсерваторию и поженятся там, среди телескопов.

Грач хмыкнул:

— Это было бы в их духе. Но, к счастью, протокол соблюдён. А остальное… остальное уже их история.

И он был прав.

История Линны и Алора только начиналась — среди звёзд, среди друзей, среди смеха, слёз и тысяч маленьких мгновений, из которых и складывается настоящее счастье.

А потом была их ночь.

Алор внёс её на руках в спальню — не спеша, будто боялся спугнуть мгновение, будто само время решило замедлиться, чтобы сберечь эту тишину. Дверь тихо закрылась за ними, отрезая весь мир: дворцовые коридоры, шёпот слуг, далёкие голоса, даже эхо отцовского благословения осталось где-то там, снаружи. Здесь, внутри, был только мягкий свет свечей, дрожащие золотые блики на стенах и дыхание друг друга, ставшее вдруг самым важным звуком во вселенной.

Линна обняла его за шею, прижалась лбом к его плечу и тихо рассмеялась — смех был не весёлым, а трепетным, как первый шаг по тонкому льду, когда знаешь, что под тобой бездна, но не боишься, потому что рядом — он.

— Ты дрожишь, — прошептал Алор, опуская её на пол, но не отпуская, удерживая в кольце рук, будто хотел убедиться, что она настоящая, не сон, не отражение в иллюминаторе, не мечта, которую космос подбросил ему, чтобы потом безжалостно отнять.

— Не от холода, — призналась Линна, поднимая на него глаза, в которых плясали отсветы пламени. — От того, что это наконец-то происходит. Что мы здесь. Вместе. И никто не скажет: «Не сейчас», «Подожди», «Это не для тебя».

Алор улыбнулся так, что в улыбке этой было столько нежности, что Линна позабыла о всех своих страхах перед первой ночью, где она познает, что такое страсть мужчины.

— Теперь всё только для тебя, — сказал он, проводя ладонью по её волосам, распутывая тонкие ленты, снимая невесомую вуаль, которую на неё накинули перед церемонией, словно хотели прикрыть её свет, а она всё равно пробивался сквозь ткань. — И для нас.

Он наклонился и коснулся губами её лба — сначала осторожно, будто ставил печать, закрепляя обещание. Потом — висков, где пульс бился так отчаянно, что казалось, он может разбудить даже спящие звёзды. Потом — шеи, где кожа была тоньше и отзывалась на каждое прикосновение дрожью, похожей на музыку.

— Знаешь, о чём я думал, когда летел к тебе? — тихо спросил он, не отрываясь от её кожи, шепча слова прямо в тепло её тела.

— О чём? — прошептала Линна, закрывая глаза, позволяя себе раствориться в этом голосе, в этих руках, в этой правде, которая теперь принадлежала только им двоим.

— О том, что если выживу, если вернусь, больше не буду тратить ни минуты на сомнения. Буду говорить. Буду касаться. Буду смотреть на тебя так, будто вижу впервые и в последний раз одновременно.

Она открыла глаза, потянулась к его лицу, провела пальцами по скулам, по твёрдой линии челюсти, по изгибу бровей.

— Тогда не останавливайся, — попросила она, и в голосе её не было ни кокетства, ни игры, только искренность, прозрачная и глубокая, как космическая пустота, только тёплая, живая, дышащая. — Говори. Касайся. Смотри. Пусть эта ночь будет нашей вселенной.

И он не остановился.

Его руки скользили по её плечам, по спине, по талии, осторожно, почти благоговейно, будто она была самым хрупким и самым прекрасным, что ему доверили держать. Он снимал с неё детали свадебного наряда одну за другой — не торопясь, будто каждое движение было частью ритуала, который они создавали сами, без жрецов