Фантастика 2026-75 - Валерий Кобозев

у меня полно, так почему бы не использовать. Курс ее к серебру примерно один к ста, поэтому монетки получились немаленькие. Зато теперь можно зелень пучками покупать и рыбу поштучно. Все же обол для повседневных расчетов — монета слишком крупная, а халк — это его шестая часть.

— Папа, а кто такие шлюхи? — прошамкала Клеопатра, которой из трех пирожков полагалось два. — И почему они обол с третью стоят? Это очень большие пирожки? Я хочу шлюху!

— Э-э-э… — совершенно растерялся я, понимая, что в любом случае ляпну какую-нибудь глупость. И я ее ляпнул. — Давай, тебе мама расскажет. Хорошо?

Я вздохнул, понимая, как пойдет разговор с Креусой, которая вынуждена будет объяснять четырехлетней девочке всю правду жизни, а потом махнул рукой. Тут ведь совсем иная мораль, совершенно далекая от христианской. Фрески у меня в спальне такие, что в моей прошлой жизни потянули бы на реальный срок. А быки у входа во дворец, сверкающие эрегированной красотой? Да моя девочка все нужное уже сто раз видела. Но все равно, пусть ей объясняет кто-то другой. Мне это делать совершенно не хочется.

— Пошли! — потянула меня за руку Клеопатра. — Я тут уже все съела. На рынок хочу. Там пирожки с грушами продают.

— Пойдем, — кивнул я. — Но к полудню нам нужно вернуться, доченька. У меня еще есть дела.

Сегодня выпускной экзамен в школе, и я внезапно решил почтить его своим присутствием. Ведь это единственное событие, которое хоть как-то разнообразило бесконечную череду одинаковых дней. А внезапность моя была обусловлена присущим всем царям коварством. Хочу застать их всрасплох…

— Царь благородный, сразив копьем густогривого льва

Пот обильный утер и ланиты в водах прозрачных омыл…

Это бубнил очередной школяр поэму про героического меня и убиенное краснокнижное животное, популяция которого еще цеплялась за жизнь в горах Пелопоннеса. За неимением другой литературы в школьную программу включили то, что из этой самой школы и вышло. У нас тут нашлась парочка молодых писцов с нормальным чувством ритма. Они освоили гекзаметр и выдавали нагора поэму за поэмой, причем зачастую довольно похабного свойства. Мне уже доводилось слышать их произведения у костров воинов, но писцы все отрицали. Говорят, не мы, и все тут. Вот придурки. У меня ведь других поэтов нет, только они двое.

— Шестью шесть — тридцать шесть, шестью семь — тридцать семь, шестью восемь — тридцать восемь, — твердил какой-то паренек, одетый в щегольский хитон с синей оторочкой и в нарядные сандалии.

— Стоп! — поднял я руку, а директор школы, который стоял рядом, закрыл глаза ладонями. Наверное, он и не думал, что спалится так незатейливо. Меня обычно в это время в столице не бывает.

— Что это за чучело? — спросил я. — Как попал в школу? Как все это время учился? И кто допустил его до экзаменов?

— Прощения прошу, государь, — прятал он глаза. — Упустили отрока.

— Доклад мне подготовь, — кивнул я новому главе Дома просвещения. — Как это произошло, кто виноват и что будем делать.

— Слушаюсь, государь, — кивнул парнишка лет восемнадцати, сам выходец из этой самой школы. — Но ответ я и так знаю, просто не успел довести до конца расследование.

— Только не говори мне, что в школу начали за деньги принимать, и экзамены покупать, — повернулся я к нему.

— Начали понемногу, — поморщился тот. — Уж больно почетно нашу школу закончить. Полцены отдают, чтобы в бесплатный класс попасть. А такие тупые даже на платное обучение за взятку поступают.

— Этого! — кивнул я на бледного как мел директора школы. — На допрос! Если брал, на год в рудник. Если сам не брал, просто выгнать. В рудник отправить того, кто брал. С отца этого олуха взыскать плату за обучение в двойном объеме. Экзамены перенести на месяц Посейдеон. Зимой я точно здесь буду, еще раз послушаю.

— Исполним, государь, — склонился министр просвещения.

— У тебя в планах открыть школы в Пафосе, Китионе, Афинах и Навплионе. Помнишь? — бросил я. — К первому дню месяца Дивонуса отчитаешься.

Надоело все, уеду куда-нибудь! Развеяться хочу. На Сифнос! Проинспектирую рудники, в смысле, принесу жертвы в Храме Посейдона, Сотрясателя тверди земной, Создателя коней, Спасителя. Да, он у нас многостаночник, не только за море отвечает.

* * *

— Ин вино веритас, истина в вине, — бормотал я, обходя поверженные тела жрецов. — Или эн ойно алетейа, если по-нашенски. И зачем я эту фразу им сказал? Вот теперь самому расхлебывать придется.

Запах перегара едва не сбил меня с ног. Великий жрец Гелен и приехавший постигать сакральные истины египтянин Нейтхотеп разметались на своих ложах, уронив лица в блюда с объедками. Видимо, философские изыскания оказались весьма непростыми, и им пришлось подключаться к силам космоса напрямую. Напоить урожденного египтянина ничуть не легче, чем жителя Вавилона. И те и другие из-за отсутствия нормальной питьевой воды почти с рождения хлещут пиво, отчего все время ходят малость прибуханные. Резистентность к алкоголю у них высочайшая.

Я сунул пальцы в холодное блюдо, вытащил оттуда кусок и бросил его в рот. Печень, так и знал. Опять гадали, пытаясь проникнуть в тайны Вселенной. Но почему они так ужрались-то? Ответ лежал на поверхности. Точнее, он там висел.

— Вот елки-палки! — крякнул я, узрев очередное подтверждение своего ураганного чувства юмора.

Я ведь опять отпетросянил, пытаясь взять титул комика столетия. При отплытии беглый жрец богини Нейт получил ленту Мёбиуса, названную мной лентой Сераписа, и поручение найти в ней начало и конец. Видимо, задача оказалась для них обоих непосильна, и две высокие стороны ушли в такие дебри философии, выбраться из которых самостоятельно не смогли. Пришлось призвать помощь богов. Кстати, опьянение здесь — это не столько удовольствие, сколько вход в экстатическое состояние. Метода входа в него едина для всех малоразвитых народов, отличаются только виды волшебного эликсира.

— Эй! Гелен! Просыпайся! — толкал я родственника, который, как и свойственно многим заядлым холостякам, становился все более и более неравнодушен к алкоголю.

— А, государь! Это ты? — попытался сфокусироваться он. Это оказалось совсем непросто, и ему пришлось закрыть один глаз. — Мы почти прикоснулись к решению твоей задачи, но оно снова ускользнуло от нас. Не гневайся, мы решим эту загадку.

— Да нет у нее решения, — встряхнул его я. — Нет! Понимаешь? Это шутка была!

— А вот и нет, — пришел он в себя. — В этой задаче заключена величайшая мудрость. Помнишь, ты рассказывал мне, что такое философия, дуализм и диалектика?

— Ну, было, — кивнул я. — Я тогда тебе еще задачу ставил создать новую систему, где будет увязано государство, вера, мораль и развитие. А так и