Светопад. Пепел бессмертного - Эд Крокер

– Предупреждение. Предупреждение моему сыну.

Лицо лорда Сакса теперь неподвижно, глаза почти не моргают.

– Хотите, чтобы я выложил все как есть, да, Цинибар? Что ж, так тому и быть. В минуту слабости Кипсейк сообщил вам, что мой сын знает о ячейке и свертках и что он собирается выйти за городскую стену, чтобы проверить все лично. Тут же пожалел об этом, понимая, к чему может привести этот его поступок, и тем не менее отправил вам письмо. А затем написал моему сыну. Предупредил о своем предательстве. О том, что вы все знаете. Но мой сын, мой отважный мальчик – какой он был отважный, я понимаю только сейчас, – он все равно отправился туда.

Я придвигаюсь на шаг к Саксу:

– Несчастный случай, говорите? Серые случайно оказались в том месте, куда мой сын пришел проверить пакет? Так вы это описали? Давайте будем называть вещи своими именами. Это был план. Приказ, выданный вами. Девушка права. Все это время я ждал, когда кто-нибудь раскроет убийство моего сына. Теперь у меня есть доказательства.

Сакс надолго задумывается. Затем что-то меняется в его взгляде, и я понимаю: он смирился с неизбежным. Как будто тень скользнула по его лицу, на секунду обнажив его истинную сущность.

– Он уничтожил бы всех нас, – начинает он. – Вы знаете, как близок он был с изморами. Разнес бы весть по городу и обрушил бы к чертям весь мир. Да, решение не идеальное, но ведь его и вашим-то не назовешь. Уже несколько десятилетий, как он был не с вами. Не нужно быть шпионом, чтобы это заметить. Все это видели. Ну в самом деле, Вермиллион, разве это не облегчение, что его больше нет? Он позорил семью. Водился с монетчиками и прочей шелупонью. Я не обо всем вам рассказывал, чтобы не расстраивать, а зря: вам стоило посмотреть, с кем он якшался. Слово «гнусь» даже близко их не описывает.

Я смотрю на него, затем перевожу взгляд на его бокал.

– И как, по-вашему, я должен был поступить? – продолжает он, заполняя подаренную мною тишину. – Погубить нас всех, лишь бы спасти вашего сына?

– Помните, я говорил о свободе? – отвечаю я, игнорируя его вопрос. – Свобода дарит ясность. Начинаешь яснее осознавать.

– Осознавать что? – спрашивает Сакс, слегка потирая правую ногу, словно от боли.

– Как сильно я подвел своего сына.

– Мои ноги… – говорит Сакс и внезапно опускается в кресло. – Они будто…

Я вижу, как он соображает, как лихорадочно работает его живой ум, и знаю, о чем он думает. Он думает: «А что бы сделал я на его месте?» И тут до него доходит. Как же это восхитительно – наблюдать за его прозрением, даже собственная начинающаяся агония не мешает мне наслаждаться этим зрелищем.

– За что? – вопрошает он, безуспешно пытаясь встать на ноги и уже начиная тереть руки.

– Лучше спросите «как?», Цинибар. Как я достал зольную поганку? После Войны двойников ее истребили, так же как волки уничтожили волкобойный аконит. Но я приберег немного. Как и Эшен Ансбах приберег немного аконита. У лидера всегда должно быть средство на крайний случай – уверен, вы согласитесь. Есть способы скрыть ее запах даже от того, кто употребляет волчью кровь. Да и от самого волка.

Пока я говорю, Сакс пытается встать с кресла, но поганка действует быстро, превращая его в беспомощного калеку. Он трогает лицо, которое тоже начинает мертветь. Несмотря на каменеющую гримасу, ему пока удается шевелить губами.

– Но город… – обреченно бормочет он.

– Будете прикидываться, что все затевалось ради Первого Света? Мы не изморы. Мы с вами одной крови, помните? Аристократы. Я знаю, ради кого все это было на самом деле.

– Этим вы обрекаете себя. – Его слова уже звучат невнятно.

Я пожимаю плечами и показываю на свой бокал:

– Я уже обречен. Мы пили из одной бутылки, Цинибар. Вам я плеснул больше – разумеется, чтобы подействовало быстрее. Надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии произнести последнюю драматическую речь.

– За что?

– Вы все равно не поймете. Вы просто не способны. Должны быть на свете слова, чтобы описать вашу суть, но, кажется, их еще не изобрели. Вы – власть и боль и все, что с ними связано. Я и сам не без греха – понял это слишком поздно, – но вряд ли мы смогли бы найти общий язык. Так что просто умрите, и пусть все последствия содеянного вами устранятся сами собой.

Он пытается протянуть руку, но уже не может пошевелиться. Я медленно подхожу, наклоняюсь и шепчу ему на ухо:

– Отвечу на ваш вопрос. Погубил бы я всех нас ради своего сына? Погубил бы, не моргнув глазом.

Мой главный шпион уже совсем не дышит, его члены и кожа одеревенели, он лежит неподвижно, как марионетка, на кресле своего хозяина.

У меня немеют ноги. И почему всегда сначала бьет по ногам? Я сажусь в кресло у стола, напротив Сакса. Забавную Редгрейв увидит сцену, когда войдет, – два окоченевших трупа, словно две тряпичные куклы за трапезой. Это месть моему первому помощнику за то, что подвел меня, когда я в нем нуждался. Пусть найдет своего друга в таком виде. Редгрейв – не Сакс. Чувство вины будет преследовать его веками.

Я допиваю остатки вина – не пропадать же добру – и закрываю глаза. В моем воображении я уже вижу сына: он ждет меня в Бладхалле. Между нами больше нет преград, нет недомолвок, нет слов, брошенных в гневе. Больше ничто не мешает нам разговаривать как мужчина с мужчиной, а если это покажется нам нелепым – то просто как люди, которые наконец поняли друг друга. Мы можем беседовать без конца, никто нам больше не помеха.

У меня столько к нему вопросов.

Я открываю глаза и чувствую, как кто-то пытается влить мне в глотку какую-то жидкость. Тело мое не двигается.

Не уверен, что я в Бладхалле.

Наконец картинка становится четкой, и я вижу перед собой Редгрейва. У моего рта он держит флакон. Внутри него явно не кровь: на это указывает не только зеленоватый цвет субстанции, но и горький вкус – как у листьев и покрытой росой травы.

– Слава богам! – с облегчением вздыхает он, красный и лоснящийся от пота, – таким я его вижу впервые. – Простите за дерзость, Вермиллион, но не больно-то умный это поступок. Совсем на вас не похоже.

– Нет… – чуть слышно возражаю я.

Хочу убрать его руку, но, слегка наклонив голову, замечаю, что мои конечности все еще