Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

с голодухи перебираются в Александровск, на завод ДюКо. Так себе легенда, особенно если на руки Пашки глянуть и сравнить с Максимом — мягкие, белые, без мозолей. Барские, прямо говоря, руки. Поначалу мелькнула мыслишка представить Розгу беглым офицером, но какой из уркагана офицер? Повадка выдает сразу.

— Не дрейфь, корынец, заправим немцам арапа! — отмахивался Розга, словно мотался через пограничные пикеты по десять раз на дню.

А я все больше стремался — с этой привычкой жить одним днем мы еще наплачемся. В очередной раз заставил повторить легенду, в очередной раз нарвался на легкомысленное отношение, плюнул и полез на верхнюю полку. Еще раз вытащил и просмотрел свои документы — Константин Иванович Андреев, уроженец Больше-Токмакской волости Мелитопольского уезда Таврической губернии, учитель, прапорщик военного времени. Все как надо: реквизиты, фактура, шрифты, конфигурация, печать, на мой непосвященный взгляд — хрен отличишь, но черт его знает, какие там у немцев проверяльщики, и повинтят меня при первом взгляде на документы, поскольку запятая не там стоит и скрепочка неправильная — случались такие истории, правда, лет на двадцать позже.

Бог весть, что там за технари у Дзержинского. Вон, того же Орлова без проверки взял в ПетроЧеКа да еще порадовался, что такой опытный специалист сам пришел работать. Оставалось надеяться, что в технический отдел Феликс не по рекомендациям партийным набирал, а по умениям.

Хотя Феликсу в голову всякое могло взбрести, при его-то лихорадочном блеске немигающих глаз и недосыпе. Остальные виденные мной «вожди» — Свердлов, Ленин, Спиридонова — тоже не лучше, у каждого можно заподозрить нервную болезнь.

Ба! А может, фанатизм и есть психическое расстройство, а они все — недообследованные пациенты? Человек упарывается в некую идеологему (мировую революцию, плоскую Землю, арийскую физику, богоизбранность, нужное подчеркнуть) и с порога отметает любые попытки донести иную точку зрения. Верую, ибо абсурдно — и все тут, никакого критического восприятия. А ментальное здоровье, насколько я помню, подразумевает наличие самокритики. Ну, до определенных пределов, когда она превращается в самоедство и уверенно скатывается в другую крайность.

И чем выше фанатик на общественной лестнице, тем страшнее. Вон, Гашек поминал, как их полковник сбрендил и разослал из Брно во все города и веси секретные телеграммы с приказом «Быстро сварить обед и наступать на Сокаль». У австро-венгерской военной машины хватило ума сообразить, что дело нечисто, но реагировала она в своем придурковатом стиле: нешифрованные телеграммы во внимание не принимать, но адресатам вручать, так как инструкций о невручении не поступало. Но ведь любая бюрократическая машина (а большевики создают именно такую) действует аналогично! Волосы дыбом, если представить такого полковника на вершине иерархии…

Как ни терзался подобными мыслями, но перестук колес убаюкал, и я заснул, не обращая внимания на махорочный дым и портяночные ароматы, частые остановки и рывки с места, бухтение и ругань попутчиков.

Июль 1918, Курск

В Курском Губсовете мы предъявили бумаги от Свердлова и получили на троих комнатку в бывшей гостинице «Петербургская». Жилье приличное, но не самое понтовое — советское и большевицкое губернское начальство оккупировали гостиницу Полторацкого, от которой нас отделяли Красная площадь и линия трамвая. Меня некоторое время преследовало дежа-вю, особенно при взгляде на характерный купол Знаменского собора, но через каких-то три-четыре часа я сообразил, что Красную площадь после революции и, особенно, после Великой Отечественной войны полностью перестроили. И что в гостинице «Центральная», вставшей как раз на место гостиницы Полторацкого, я раза три или четыре проводил встречи профсоюзного актива.

Здесь и сейчас, на своеобразной перевалке перед заброской на Украину, тоже собрался актив большевиков, левых эсеров и анархистов. На эсеров посматривали с подозрением — только что подавили восстания в Ярославле, Рыбинске и Муроме. Затеянные правыми эсерами, но кто будет разбираться? Тут из анархистов в большевики легко переходят, а уж из одних эсеров в другие вообще как нечего делать. Но что меня удивляло — уже середина июля, а в Москве никакой бучи и посол Мирбах жив. Неужели я сумел убедить Спиридонову и Ко? Или они, столкнувшись с неготовностью к выступлению, затаились до лучших времен? Хотелось бы думать, что нет, вряд ли они ждут следующего Съезда, плюс кое-какой компромисс наметился с большевиками.

Товарищи революционеры демонстрировали решительный настрой, почти у всех имелись связи, проводники, деньги и продовольственные аттестаты. И не надо думать, что они вели жизнь аскетов — в бывшем ресторане, а ныне столовой гостиницы помимо дежурного меню «щи да каша» имелись и другие блюда. Без особых изысков, но имелись.

Розга, увидев такое, тут же исчез.

Мы с Максимом устроились в комнате и, выяснив, что горячая вода появится никак не раньше победы мировой революции, оставили все ценности коменданту здания на хранение, а сами отправились в торговые бани на Почтовой. Намылись, напарились и довольные вернулись обратно в рассуждении чего бы покушать, но едва присели в комнатке, в дверь ударили и заскреблись.

Максим осторожно приоткрыл, и на него чуть ли не рухнул один из активистов:

— Помогите…

Лицо бледное, потное, глаза в кучку, не вцепись он одной рукой в Максима, а другой — в косяк, упал бы.

— Что случилось? — мы подхватили его с двух сторон.

— Ударили…

— Кто? Где? Когда?

— Не знаю… На черной лестнице очнулся…

— Так, давай-ка к коменданту, пусть разбирается.

Я тщательно запер дверь, и мы поволокли страдальца вниз, в бывшую контору управляющего, где выяснилось, что после удара по башке из карманов пропали деньги и документы.

Комендант тут же накрутил телефон, вызвал врача и отзвонил в ЧеКа, а в ожидании специалистов принялся расспрашивать потерпевшего. Но тому пришлось сперва налить воды, а потом вытягивать односложные ответы как щипцами: шел по коридору, удар, темнота, очнулся — гипс, то есть неизвестно где. Выполз в коридор, кое-как встал, добрался до нашей двери, все.

Комендант безо всякой оглядки на процессуальные требования (вряд ли он вообще имел о них представления) охлопал его по карманам и добыл только коробок спичек. Тут подоспел врач с саквояжиком, а следом два решительных мужика в гимнастерках, с наганами на поясе и мандатами ЧеКа. Дождавшись, когда врач диагностирует сотрясение и даст понюхать нашатырного спирта, принялись расспрашивать уже всерьез:

— Что в карманах было? Сколько денег? Какие документы?

— Керенками, царскими, совзнаками и лебедь-юрчиками, тысяч на пятьдесят…

— Какими юрчиками???

— Карбованцами Центральной Рады, с подписью Лебедь-Юрчика…

— Понятно… — переглянулись чекисты. — А документы какие?

— Конспиративные, для перехода границы.

Вот тут появился