Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

с мичманом, Дубровин широким шагом направился к батальонному адъютанту, молясь, чтобы роту не кинули в бой, в нынешнем состоянии она просто не выдержит. Но задачу поставили легкую: с утра обеспечить охранение в районе Цемесского болота.

Вечером, за ужином Дубровин и Шварц порадовались новостям с Востока: Корнилов успешно наступал на Ставрополь, громя отряды Сорокина, а вот приказ навевал нехорошие мысли. С первой же минуты в городе казаки открыли охоту за большевиками, матросами, красноармейцами и просто «сочувствующими». Новороссийск украсился повешенными на фонарных столбах и пристреленными прямо на улице — останавливали, заставляли снять рубаху, а если, паче чаяния, находили выжженую порохом татуировку якоря, кончали на месте. Раненых и тифозных выбрасывали из госпитальных окон на мостовую и рубили шашками. Непрерывная вереница ломовых телег целый день вывозила трупы в море.

В городе осталось до двух тысяч матросов с затопленных и ушедших кораблей — они поверили обещаниям службы в «Русской эскадре», но казакам плевать было на планы Корнилова разжиться флотом. После первого угара матросов, рабочих, жителей поплоше, всех подозрительных хватали и собирали в станционных пакгаузах, куда утром Дубровин и привел роту.

Ее тут же выставили в оцепление, прохаживаясь вдоль редкой шеренги «партизан», Дубровин хорошо видел происходящее: под дулами четырех пулеметов несколько сотен человек рыли широкую траншею. Молодые и здоровые парни копали, сжав зубы, но вдруг один воткнул лопату в землю и оскалился на распоряжавшегося казачьего офицера:

— Ну и что ты сделаешь, контра?

— Копай, сука!

— Не буду, стреляй так!

Офицер молча расстегнул кобуру и прицелился не в голову, не в сердце, а в живот.

Бах!

Казак прошел вдоль рва, нашел двух копавших медленно и тоже прострелил им животы. От такого ранения умирали не сразу, порой мучались по нескольку часов — трое стонали, корчились и ползали в крови и грязи, остальные продолжили рыть.

Один из новобранцев Дубровина сомлел, еще несколько стояли с белыми, без кровинки лицами. Таких стало еще больше, когда закончили копать и начался расстрел: ставили по одному на краю, лицом к траншее, и пускали пулю в спину или в затылок.

— Вашбродь, я же не матрос, я с цементного завода… — жалобно заголосил мужичок в гражданском.

Бах!

Собравшаяся на взгорке неподалеку толпа баб и стариков тихо подвывала, ветер нес пороховой дым и тошнотворно густой запах крови.

Закапывать досталось поредевшей роте Дубровина — почти все гимназисты и студенты, увидев слабое копошение тел в канаве, блевали, а некоторые наладились в обморок. Дубровин сам чувствовал себя на грани, но держался, Шварц тоже, только руки у него тряслись больше обычного. Спас их приехавший проверить состояние роты командир батальона,

— Я требую немедленно сменить нас! У меня уже больше полусотни сомлевших! — резче чем допустимо отрапортовал Дубровин.

— Кисейные барышни! — возмутился подполковник, но все-таки дошел до траншеи.

Вид шевелящейся земли и очередной обморок среди «партизан» не убедили его, но проходивший мимо казак остановился, скинул винтовку с плеча и врезал прикладом по недозасыпанной голове…

— Крак! — скорлупой треснул череп, вывалив розовые мозги.

Рядом свалился очередной «партизан».

— Капитан! Уводите роту на квартиры, или мы останемся без солдат!

— Есть! — козырнул Дубровин.

Самогон на их окраине закончился почти мгновенно — вся рота заливала ужас увиденного, пришлось отправлять денщиков и добровольцев в соседние места.

— В отставку. В отставку, — шептал Шварц, дребезжа стаканом по зубам.

Июль 1918, Харьков

Лютого мы сыскали легко, через оговоренные еще в Москве способы связи — письмо до востребования на почте или встреча в оговоренном месте в оговоренное время. Каждое утро в десять он выходил под часы у главного входа вокзала, а для гарантии — через полчаса на ступеньки Управления Южных железных дорог, где Сидор в свое время засек двух курящих офицеров.

Сейчас таковых набилось в город просто как собак нерезаных — кавалеристы, пехотинцы, артиллеристы, даже авиаторы беспечно фланировали по Сумской улице и Николаевской площади, в скверах и садах, на бульварах и набережных. Кафе и рестораны, выставившие французским манером столы под зонтики на мостовую, переполняли офицеры, офицеры, тридцать тысяч одних офицеров. Никого не смущало, что блестящая форма на них — императорской армии, их было так много, что среди них терялись и оперные красавцы из Запорожского корпуса Украинской державы, и настоящие хозяева города — немцы.

Найти в этом круговороте Фидельмана оказалось непростой задачей — со знакомой мне старой квартиры он съехал в неизвестном направлении, шататься по социалистическим адресам и явкам в условиях оккупации так себе идея. Зато на следующий день под вокзальными часами образовались Гашек и сопровождающие его лица, вполне успешно преодолевшие границу.

Вникнув в нашу беду, Гашек резонно заметил:

— Не-не, он мог зменить име, а фамилия. А вот привычки неправдоподобне.

— Ну, он среди социалистов крутился.

— Вот в политичких кружах искать надо. Сгромаждени, демонстраци, собрани.

Ради такого дела мы там же, возле управления дороги, накупили харьковских газет и тщательно проверили объявления. Из всего множества событий наиболее интересным признали губернский кооперативный съезд — с демонстрациями и митингами при оккупационном режиме не очень, а съезд мероприятие разрешенное.

Новичков отправили знакомится с городом, Максим остался караулить брата, а мы пробились на съезд благодаря изворотливости Гашека, напору Лютого и старым знакомым из Южно-Русского союза кооператоров, которые почти год назад выкупали урожай у наших коммун. Съезд как съезд, Оперный театр на Рымарской, технические доклады, голосования и никакой политики — по крайней мере, на заседаниях. Зато в кулуарах участники отрывались:

— Помилуйте, Константин Иванович! — буквально вцепился в меня кругленький и упитанный как поросеночек кооператор из меньшевиков, найдя свежие уши. — Какая там «Земля и Воля», ее закрыли сразу!

— С чего бы? — как я помнил, газету контролировали вполне умеренные правые эсеры, причем с заметным украинским оттенком.

— Посчитали слишком радикальной. Да что там эсеры, наш «Голос народа» тоже закрыли!

— Дальше, надо полагать, ввели цензуру?

— Точно так, Константин Иванович! — поросеночек розовел от возмущения. — Губернский староста ввел «временную», якобы для пресечения провокационных и недостоверных слухов!

— Нет ничего более постоянного, чем временное…

— До сих пор газеты выходят с белыми пятнами вместо отчетов! Благонамереннейший «Наш Юг» приостанавливали трижды, редактора в арестную сажали два раза, штрафов накладывали и не упомню сколько!

— А что в других городах? — попробовал я выудить подробности из словоохотливого собеседника.

Он прямо подпрыгивал на месте от возбуждения:

—