Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

или кивнуло, один только Белаш отрицательно покрутил головой, да Голик промолчал. Я попытался донести товарищам мысль, что «ответка по площадям» решение скверное, да к тому же, преждевременное — а ну как мы Савву вытащим? — но столкнулся с тяжелым непониманием.

— Зря, Нестор, нельзя с такими миндальничать, — возражал Задов, — они ведь и других выдать могут. А если мы шпионов не накажем, их только больше станет.

Спорили долго, до хрипоты, мои призывы к гуманизму бились, как об стену горох. Не помогали и ссылки на учение анархизма, на скатывание во властнические методы, на необходимость не раскалывать, а собирать сельское общество в единое целое.

Выручил Белаш. Он порылся в своем портфеле (Виктор конспирировался под счетовода) и вытащил потрепанную на сгибах газету «Державный вестник».

— На, вслух давай! — сунул ее Задову. — Вот от сих до сих.

Лева нудным голосом зачитал правительственное сообщение о принятом пару недель назад коротеньком законе «О передаче хлеба урожая 1918 года в распоряжение Украинской державы». Гетман вводил самую настоящую продразверстку и госмонополию, весь хлеб (включая рожь, пшеницу, просо, гречиху, чечевицу, фасоль, горох, кукурузу, ячмень, овес, муку, отруби, крупу, не позабыли даже конопляное семя и разные жмыхи), кроме определенного запаса на пропитание и хозяйствование владельца, подлежал сдаче.

«Твердые» цены, как обычно, подразумевались ниже рыночных, уклонившимся от добровольной сдачи грозила «реквизиция с уменьшением твердых цен на 13%». А в случае нахождения спрятанных запасов — реквизиция «с уменьшением твердых цен на 50%».

Задов дочитал до уголовной ответственности и задумался, просчитывая ситуацию, но Голик опередил:

— Я же говорил! Как начнут отбирать зерно, эти люди побегут к нам!

— Навищо нам таке щастя?

— Затем, что мы станем чуточку сильнее, а наши враги — чуточку слабее. Пусть бегут к нам, а не к врагам.

Большинство собравшихся происходили из селян, привыкших к труду на земле и очень не любивших, когда выращенное отбирает чужой дядя, отчего сугубо практический аргумент Белаша возымел действие.

На всех, кроме Лютого:

— Все одно прыстрелыты!

— Перестрелять всегда успеем, — умерил я пыл соратника. — Нам важнее показать, что возмездие за такое, во-первых, неотвратимо, а во-вторых, справедливо, а не всех под одну гребенку. Поэтому поступить предлагаю так: Виктор займется налетом на Покровское, а вы двое…

Ничего нового я не изобрел, просто взял старенькую идею проверки. Голик и Задов всем шестерым подозреваемым подкинут информацию о «сборе штаба Махно», причем место сбора будет в каждом случае разным, а дальше останется только наблюдать, куда двинутся гетманцы. Ну и наказать предателя — выпороть прилюдно или расстрелять, в зависмости от того, успеем мы Савву спасти или нет.

— Да, это хорошо, — задумчиво покивал Голик. — А то что-то многие в шпионы и провокаторы подались.

— Кто именно, знаешь?

— Из гуляй-польцев Коростелев, Сопляк…

— Это который еще при царе шпионил?

— Тот самый. Леймонский-младший, что взводом в еврейской роте командовал, и другие. Вот всех и припугнем, а кое-кого и перевербуем.

Налет на Покровское, для которого мы собрали все окрестные отряды, подчинившиеся и неподчинившиеся, прошел неплохо — мы во многом повторили предыдущий успех, тем более, что в этот раз нам требовалось не уничтожить гарнизон, а только разгромить бывший волостной полицейский участок, где держали арестованных.

Просачивались под видом крестьян, батраков и колонистов. Пятеро вартовых, решивших на въезде обыскать воз с сеном, получили тупыми тяжелыми предметами по головам, всех шустро повязали и затолкали под духмяную траву. Еще один патруль имел неосторожность нарваться на Лютого:

— Ану, стий!

— Пропустить, пане вартовый! — запричитал Сидор.

— Чого я повынен тебе видпускаты?

— То именыны в мене, пане вартовый! — Лютый полез в торбу и показал горлышко пляшки с первачом.

— Именыны… — задумчиво протянул наказной, переглянувшись с остальными, те усиленно закивали.

— Ага, зараз! — Лютый вытащил и расстелил на ближайшей приступочке тряпицу, выставил на нее бутыль (вартовые дружно сглотнули), краюху хлеба, шмат белоснежного сала, пучок зеленого лука, свежий репчатый, чесночок…

— Петро, швыдко за стаканчыкамы! — показал наказной на ближайший дом.

— Зараз! — и через пару минут мутноватая жидкость щедро полилась из бутылки в стакан, кружку и рюмку с отбитой ножкой.

— Ну, будьмо! — опрокинул кружку наказной, и Сидор тут же наполнил ее снова. — А що ты не пьеш?

— Та жинка, хай ий грець! Як унюхае — хоч святых выносы!

— А ты цыбулькой, цыбулькой заидай, — заржал один из стражников. — Або часником.

Его поддержали остальные, Лютый со страдальческим видом выпил пол-рюмки, закусил луком, налил всем по новой…

Праздник закончился довольно быстро — минут через пятнадцать вартовое панство укушалось.

— Ось добрый первач, навить ногы не ходять… — удивился наказный, лишился чувств и был погружен в подъехавшую телегу.

Примерно так же закончили нести службу и двое вартовых у дверей участка, разве что пили они потихоньку, отворачиваясь от входа и окон.

— Ну, Сидор, давай!

— Пане значковый, пане значковый! — заголосил Лютый и кинулся внутрь.

Пользуясь некоторым замешательством, хлопцы быстро натянули понизу дверных проемов крепкие веревки, слушая причитания Сидора внутри:

— Там! Махно! Сам! У шынку! Я його спизнав, сам з Гуляй-Поля! З револьвером у кишени!

Скрипнул отодвигаемый стул, неразборчиво прозвучал вопрос.

— Одын, одын! Ишов туды, все озырався, зараз у кутку сидыть!

Внутри загрохотало, затопали сапоги, наружу ломанулись вартовые… Куча-мала у самого порога образовалась мгновенно, ребята несколько раз взмахнули рукоятками пистолетов — тюк! тюк! — и через окна и двери полезли внутрь.

Глухо бахнул одиночный выстрел, послышалась возня, пара ударов, падение тела.

— И шо це воно таке? — остановился у ограды участка высокий, с кустистыи бровями и уныло обвисшими усами селянин.

— Та все добре, дядьку, там арестантов бьют.

— Тю… — махнул рукой прохожий и двинулся дальше.

Действительно, эка невидаль.

По сигналу Белаша подкатили телеги с сеном, выгрузили сомлевших вартовых, погрузили оружие и арестантов, закидали сеном и потрюхали в сторону Коломийцев.

На опушке тамошнего леса ждала группа прикрытия — несколько тачанок с «максимами». Я ходил меж них в полностью расстегнутой рубахе, время от времени похлопывая лошадей по крутым шеям, хлестал травинкой по сапогам, вглядывался в пылающую от зноя степь. Только за бричку не брался, одного раза хватило: покрытые черным лаком деревяшки обжигали не хуже, чем нагретые солнцем кожухи пулеметов.

Службу гетманцы несли так себе, только через