Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

— Добре, добре. Така гарнесенька дивчынка, человик у тоби такой важный, надо добре готовить.

Сзади негромко спорили, а старая и молодая так и работали, дымилась печь, в которой потрескивали дрова, дождь потихоньку ронял последние капли. Когда в большой посудине горка налисников — блинчиков с творогом — выросла так, что грозила обвалиться через край, бабуся повернулась к сараю:

— Хлопци, идить ести, поки гаряче!

Повернулась и румяная от жара Татьяна, встретилась со мной глазами и вспыхнула еще больше, а меня так просто прожгло от макушки до пяток острым счастьем.

Второй раз звать никого не потребовалось — еще вчера все убедились, что бабуся готовит умопомрачительно, весь штаб рванулся к дощатому столу на четырех вкопанных столбиках. Расселись, расхватали блинчики, не дожидаясь, пока бабуся слазает в погреб, дули на них, обжигались, лезли за следующим…

Один Лютый от налисников отказался, у него свое счастье — доедал оставшиеся с утра порубленные огурцы, заправленные травками и сметаной, вымакивая юшку ржаным хлебом.

Бабуся поставила рядом с быстро пустеющей посудиной глечик, увязанный тряпицей:

— А ось вам киселя з тютины до налысныкив.

Кисель из шелковицы, чуть сладкий, слегка кисловатый к горячим блинчикам — это ли не сказка?

Бабуся стояла чуть поодаль, смотрела, как мы уминаем, держала руки под передником, потом ее выцветшие голубые глаза повлажнели, она смахнула непрошенную слезу уголком платка и ушла в хату.

После еды планирование застопорилось: свежих идей больше не поступало, а несвежие признали негодными и решили дать отлежаться, вдруг еще что в голову придет. Часть штаба осталась на хуторе, часть отправилась в разъезды — кто в ближайшие отряды, кто для встречи с информаторами, а кто просто до базара на станции, послушать и прикупить всякого нужного.

А кто — по городам и весям, восстанавливать структуры Приазовской республики. Война войной, но если мы вытесняем гетманцев и оккупационные власти, то образуется пустое место, как любили говорить наши журналисты, «вакуум власти». Такой вакуум неизбежно заполняется чем угодно в диапазоне от дичайшего бардака, когда каждый каждому враг, до свирепой диктатуры местного масштаба. Так что пусть лучше нашими Советами — люди, в них работавшие, в большинстве своем никуда не делись, опыт функционирования есть, осталось восстановить связи и кое-где подпереть наше теневое самоуправление вооруженной силой.

Ездили, говорили, убеждали, иногда стращали противников, многажды попадали в проверки документов, но сделанный в Москве паспорт на Константина Ивановича Андреева работал на отлично. А еще работала молва — командиры отрядов для поднятия собственного авторитета частенько утверждали, что батька Махно как раз у них. Оттого волость от волости сильно отличались представлениями о моей внешности. Например, в Приютенской считалось, что я «ростом в три аршина — экая махина!», в Басанской уверяли, что «у Махна по самы плечи волосня густая», а в Конских Раздорах твердо знали, что «он в такой натуре кулак держит, что если раз вдарит — никто на ногах не устоит». Волосы мне приписывали от иссиня-черных до соломенных и даже до лысины, глаза легко гуляли от голубых до желтых кошачьих, рост вообще менялся от деревни к деревне. Не говоря уж про совсем дикие слухи что у меня «черный глаз», от которого молоко киснет и кони дохнут, всеведение, оборотничество и так далее.

Все эти описания имели слишком мало общего и с тюремной карточкой, заведенной на Махно до революции и попавшей в руки гетманцев и немцев, и со мной нынешним. А выписанные харьковскими кооператорами бумаги агента по закупкам дополняли конспирацию.

Вот так ехали мы с Лютым из волостного села Заливное, где встречались с «ушедшим в подполье» председателем Совета. Впрочем, мужик он толковый и уважаемый, так что многие и при немцах обращались к нему за помощью, да к тому же он сумел сохранить почти весь архив, а распущенный отряд самообороны по его команде попрятал на подворьях никак не меньше двухсот винтовок и, как я подозревал, несколько пулеметов. Короче, как в старом анекдоте — при сигнале о переходе на легальное положение останется только вывеску поменять.

Оттуда отправились в Воздвиженку, а по дороге встретили на дороге бредущего нам навстречу Розгу. За последний месяц Паша Малаханов нашел себя в мелкой торговле вразнос. Или, как называли таких в зоне ответственности ЧеКи, стал спекулянтом и мешочником, но здесь, в Гетманате, к этому роду деятельности относились спокойно. Вот он и путешествовал по району с запасом мелочевки — иголок и булавок, лент и пуговиц, ниток и перьев для письма. Отличное же прикрытие, лучше не придумаешь, разве что выделялся малость среди занятых таким промыслом местных евреев — ну так в сытое Приазовье набежало немало народу из других краев. Вот он и разносил наши послания и тоже собирал информацию, а то мог и телеграмму дать, знакомства среди телеграфистов имелись. При его изворотливости и артистизме просто великолепный агент.

— Здорово, Нестор! Вы куда, в Воздвиженку?

Лютый натянул поводья, бричка остановилась.

— Ага, в нее.

— Пока не суйтесь, там церковь догорает.

— Что ты опять натворил???

— Ничего…

До Воздвиженки мы все-таки доехали и застали на месте церкви головешки, а на рожах селян — отсутствующее выражение. После расспросов наших людей, история нарисовалась просто изумительная: сельский сход в который раз пытался разрулить мелкую проблемку с межеванием, но тут приперся Розга.

Поначалу он хотел просто торгануть — толпа же, все покупатели сами собрались в одном месте, но послушал разговоры…

Селяне, не очень понятно с чего, весьма озаботились сохранностью церковной утвари, вот Розга и принялся в шутку подначивать. Дескать, налетит банда, все золотое и позолоченное похватает! Или того хуже, нехристи австрийские реквизируют без разбору все от придела до придела, молись потом на ободранный алтарь!

Поначалу перешептывались, зыркали по сторонам, чесали в потылицах, бульон общественного мнения закипал, не хватало лишь щепотки соли. Бросил ее Розга или кто другой, неважно, мысль вспыхнула и озарила всех собравшихся — надо спасти! А как спасти? Да разобрать по домам и попрятать!

А идея, овладевшая массами, как известно, становится материальной силой. И весь сход, кулаки и батраки, зажиточные и незаможники, бабы и детишки, чуть ли не с местными евреями, ломанулся в церковь, которую за полчаса обглодали до костей, как пираньи неосторожно зашедшую в воду корову.

Растащили все.

По селу от церкви бежали люди, прижимая к груди добытое