Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

— Э, нет, Владимир. Разница между нами в том, что вы собираетесь делать это сверху, в приказном порядке, а мы — снизу, в добровольном, путем свободной федерации и создания ассоциаций всех видов.

О разнице подходов марксистов и анархистов мы могли бы говорить еще долго, но вовремя спохватились и перешли к насущному.

— На днях из Национально-державного союза, — он отставил стакан, сигнализируя о начале серьезного разговора, — вышла Хлеборобская партия.

Ого, это же была главная про-гетманская сила в союзе!

— А также приняты, — продолжил Винниченко, — эсдеки, эсеры, Союз земств и другие. Из-за резкого полевения мы переименовали его в Украинский национальный союз…

Я вздохнул.

— Владимир, вот к чему вам этот упор на национальное? Назвались бы просто, Демократическим союзом, — тут мне пришлось стиснуть челюсти, чтобы не заржать и полминуты сидеть молча, вспоминая незабвенную Бабу Леру Новодворскую и ее шизоидный Демсоюз.

— Мы социалисты, Нестор! И мы должны признать факт национального угнетения со стороны Российской империи и потому относиться к воле украинского народа с уважением!

Он приводил еще аргументы, но я махнул рукой:

— Чудное говоришь, Владимир. Ежели кого гнобили, то уважать за это странно. Уважать надо за деяния, их полно. И насчет угнетения ты, пожалуй, неправ. Украинцы поднимались до самых высот — вспомни Разумовского, канцлера Безбородко, фельдмаршала Паскевича! В конце концов, вся Россия зачитывалась Гоголем и Данилевским! Да, был дурацкий запрет на изучение украинского, так его уже нету!

С кухни донесся здоровый мужской гогот, женский негодующий говорок, шлепки тряпкой или полотенцем и дурашливые причитания Розги. Не иначе, он поткатил к кухарке или горничной в своем непередаваемом стиле и теперь за это огребал.

Оставалось надеяться, что он ничего не спер.

— Вот насчет языка считаю, — нахмурил густые брови Винниченко, — что нам необходимо, как большевики создали диктатуру рабочих и крестьян в России, создать диктатуру украинского языка!

— Мовную ЧеКа создавать будете? — невинно поинтересовался я и уткнулся в стакан с душистым чаем.

Винниченко поперхнулся, а я продолжил:

— А что, богатая идея! Мовные патрули, коли кто паляныцю выговорить не может — хватать и тащить в холодную.

— Не преувеличивай!

— Нисколько. Всякая диктатура скатывается к злоупотреблениям, а то и к большой крови. Вспомни якобинцев, не говоря уж о всех подряд диктаторов в Латинской Америке.

— У нас в Национальном союзе таких нет! У нас люди исключительно демократических убеждений.

— Да-да. Петлюра, — помянул я еще одного члена УСДРП.

— А что Петлюра? — слегка возмутился Винниченко.

— А то, что в солдатики любит играться.

— Ну кто-то должен заниматься работой в войсках! У него это отлично получается, военные его уважают.

— Согласен, только у него эта работа производит очередной поворот в мозгах, — намекнул я на московский, «русофильский» период Петлюры. — Он все больше проникается военным способом мышления.

Винниченко непонимающе склонил голову к плечу и нахмурился с вопросом в глазах.

— Видишь ли, Владимир, военные привыкли шашкой махать и думают, что любую проблему можно преодолеть силой.

— Хм… Ты хочешь сказать, что военный элемент, неизбежно проявит себя как автократизм?

— Именно так. А учитывая, что основной состав ваших сил будет представлять мелкая буржуазия, то идеологией неизбежно станет национализм. А потом Петлюра, опираясь на штыки, выпнет всех, кто с ним несогласен или не готов плясать под его дудку.

Разговор прекратили далеко заполночь, спать остались в профессорской квартире. Хозяин не то чтобы воспринял это с радостью, но ничего не сказал. Утром мы закончили детали соглашения: Приазовская республика в грядущем столкновении с гетманатом выступает как союзник Центральной Рады. При этом мы не лезем в дела Правого берега, а Винниченко и компания — в наши дела. Вплоть до того, что Национальный союз не создает своих отделений в Екатеринославской и Таврической губерниях.

Гашека сыскали просто: Розга уселся у дверей редакции, а мы — в ближайшем заведении на Озерном базаре, где накинулись на еду, уж больно скудно нас в профессорском доме накормили. Но хозяина тоже понять можно: он не предполагал, что в результате его благородного порыва ему на голову свалятся шесть оглоедов, от которых одним чаем не отделаешься.

Сквозь окно мы наблюдали, как по заполнившей торговую площадь толпе волнами расходится возбуждение. Один рассказывает некую сногсшибательную новость, многозначительно тараща глаза, слушатель в испуге ахает, прикрывает рот и тут же бежит рассказывать следующему, тот неверяще хлопает себя по коленям и точно так же несет весть дальше.

Причину этого шухера (тьфу, черт, надо меньше общаться с Розгой) нам объяснил как раз Гашек, которого наконец выловил и привел Розга.

— Звесть, то ест слух, же с Киева выплыва флотилия десети кораблей, на котерых ест десет тысяч большевиков с пушками и двеми ста кулеметами.

— Да откуда в Киеве большевики, если там немцы и гетман?

Гашек только пожал плечами и спросил себе пива.

Пока он хлебал из большого стакана, я ломал голову — что там действительно происходит? Может, это прорываются к нам звенигородцы и таращанцы?

Все в дом, все в хату

Август 1918, Екатеринославская губерния

Заведение возле городской управы крахмальными скатертями и вышколенным персоналом не блистало, но было явно выше простонародного уровня. И посетители тут повыше рангом, чем в едальнях на Озерном базаре — мелкие военные и гражданские чины новой державы, маклеры, газетчики и прочая гоноровая публика, которой не по чину рестораны в гостиницах «Европа» и «Бристоль».

Звякнул колокольчик на дверях, с видом хозяина вошел упитанный вартовый в мундире доброго сукна со всеми положенными отличками — звездочками на воротнике, тризубом на рукаве, кокардой на фуражке. Настоящий хозяин тут же кабанчиком метнулся встречать дорогого гостя, кланяясь и всем организмом выражая неописуемое счастье видеть такого шановного пана.

Ради визита в заведение одетый в крахмальную сорочку с бабочкой Лютый поморщился и со зверским выражением оттянул пальцем режущий шею твердый воротничок. Жест его заметил вошедший, чуть дернулся, малость побледнел и осторожно направился к нашему столу.

— Сидайте, пане добродию!

— Здоровеньки булы, пан?

— Бондарь, Яков Бондарь, — представился я.

Петр Шаровский уселся и, глядя на Лютого, тоже потянул себя за ворот мундира, а потом вообще расстегнул верхний крючок. Официант немедленно поставил перед ним тарелку борща и стопку горилки — уже успели изучить вкусы.

— Что за звание? — я кивнул на звездочки.