Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

Не оставили ничего, унесли даже ложечку для причащения.

Но когда первый угар прошел, добрые самаритяне задумались — а что дальше-то будет? А ну как накажут всех поголовно? Вот и спалили церковь, чтобы покрыть общий грех. Нету тела — нету дела, как говорили менты в мое время. И не знаешь, смеяться тут или плакать.

В Воздвиженке, не считая сгоревшей церкви, при разговоре о которой даже советский актив прятал глаза, дела обстояли похуже, чем в Заливном, но вполне терпимо. Есть люди, есть малость оружия, прогетманских говорунов заткнуть можно одним махом.

Как обычно, после возвращения из поездок, меня ждала куча новостей. Самая неприятная — эсера Бориса Донского публично повесили на Лукьяновской площади в Киеве. Как говорили очевидцы, до последнего момента он сохранял полное спокойствие. Еще бы, эсеры распространили его предсмертные записки, так выяснилось, что его схватили на месте теракта не случайно, Борис сдался вполне осознанно. Мотивацию свою он еще при подготовке акта изложил в письме в ЦК — «Если я уйду, дело потеряет половину смысла. Террорист должен остаться, открыть себя. Этим унижается то аморальное, что есть в убийстве человека человеком». Вот так вот, двадцать четыре года парню.

Вторая новость не сказать чтобы сильно приятная, но неплохая — через Федора Липского, при всех властях бессменно работавшего стрелочником в Пологах, екатеринославские большевики передали мне личное (!) приглашение от Винниченко (!) на поговорить.

Те силы, которые не участвовали в прямой вооруженной борьбе с гетманцами и оккупантами, все лето, как сказал бы Розга, шерудили рогами. Левые эсеры встречались с членом Центральной Рады Шаповалом, Петлюра — с Крестьянским союзом (он же «Селянска спилка»), эсдеки — с Винниченко. Подпольно конферировали партийные ячейки, тайно совещались влиятельные в регионах деятели, негласно проводили собрания земств, полулегально съезжались кооператоры.

Понемногу, как кристаллы в солевом растворе, росли теневые структуры оппозиции. Ну прямо как у нас — сменить вывеску и вуаля, Центральная Рада снова на коне. А в Приазовье, за вычетом разве что крупных городов, то же самое делали мы, только в форме Советов. Вот товарищ Винниченко (да-да, член УСДРП, а впоследствии вообще компартии) и возжелал наладить взаимодействие.

Август 1918, Екатеринослав

Встречу назначили там же, где и в первый раз — в Екатеринославе. Ради такого дела мы с Лютым и Розгой (чтобы не светиться самому, я собирался направить его к Гашеку) честно купили билеты и поехали на поезде, молясь всем богам, чтобы какой отряд не устроил на железке диверсию. Обошлось, и мы с построенного не то в русском, не то в готическом стиле вокзала отправились мимо управления Екатерининской железной дороги (уж точно в стиле модерн) на Озерный базар.

Жизнь в Екатеринославе била ключом.

После карательных рейдов и порок, расстрелов и повешений, оккупация, жестокая и тягостная в деревне, в городе почти не ощущалась. Базар пузырился изобилием, дородные тетки в платках-сороках зазывали спробуваты сметану та сыр, в мясном ряду ражие мужики с топорами отгоняли мух от свинины, говядины, баранины, от разнообразных колбас и ветчин, в зеленном ряду громоздились горы кабачков, молодой кукурузы, картошки, огурцов, лука и даже помидоров! Груши, яблоки, сливы, вишня — все, чего пожелает душа!

— Цукор! Сахар! Цукер! — на все лады голосили в другом ряду.

— Сахар чьего завода, Семиренко или Яхненко?

— Семиренко! — отвечал продавец, кокетливо подталкивая вперед синюю голову в искорках сладких блесток.

— Семиренко это хорошо, — снисходительно говорил покупатель.

— О тож! — восторженно отвечал продавец.

Торговали мануфактурой, гуталином, посудой всех видов, одеждой, сапогами, а в толкучем ряду можно было найти все, что угодно, от спичек до стульев из дворца.

Лютый шел впереди, рассекая толпу, Розга прикрывал спину. И довольно эффектно — пару раз сзади слышались крепкие плюхи и шипение:

— Жох какой сыскался! Тебе не тучу держать, а волов пасти! А ну, кыш отсюда, а то вспотеешь!

Профессиональные воры сразу распознавали своего, а всякие костогрызы предпочитали побыстрее свалить и поискать более денежных лохов.

Выбрались на Большую Базарную и пошли, разглядывая витрины пекарен и кондитерских, у которых толпилось неожиданно много молодежи — во вновь открытом университете вовсю, невзирая на летнее время, шли занятия.

Наш связной дождался нас у городского кладбища и повел на встречу, по пути отвечая на наши вопросы.

— Студенты? На одном только юридическом факультете лекции слушает пятьсот или шестьсот человек, а всего почти три тысячи.

— Оклад преподавателя? Полтысячи в месяц, хватает с лихвой.

— Все спокойно, возмущаются только жестокостью австрийцев в селах.

— Что немцы на этот счет пишут? Хм… Не знаю, ни разу немецких газет в городе не видел, только наши.

Конспирировали в квартире университетского профессора, предоставившего нам с Винниченко столовую, а четырем сопровождающим лицам — кухню.

Перед расставанием я успел шепнуть Лютому:

— Смотри за Розгой, чтобы он чего не стырил, а то позору не оберемся.

— Не турбуйся, батько, догляну.

В столовую подали чаю, за которым началось осторожное прощупывание. Винниченко, лобастый, с зачесанными назад густыми волосами, при аккуратной бородке и шикарных усах, в строгом костюме, галстуке и крахмальном воротничке, потихоньку выяснял мои взгляды.

— Владимир Кириллович…

— Давайте на «ты», — по-русски он говорил чисто, разве что чуть больше оканья, чуть звончее согласные и еле заметное «гэ» в некоторых словах, — у нас ведь не такая большая разница в возрасте. И тюремный опыт тоже имеется.

Ну да, арестов и отсидок у него хватало, только Махно получил бессрочную каторгу, а Винниченко от такого счастья сумел вывернутся и уехал во Францию.

— Договорились. Владимир, чтобы не ходить вокруг да около: когда в прошлом году ты встречался с Федором Сергеевым, я обеспечивал его охрану.

— Большевик? — дернул бровью Винниченко. — Странно, мне говорили иное…

— Правильно говорили, я анархист, но весьма умеренный.

— И в чем это выражается?

— Например, я считаю, что если завтра мы полностью отменим государство со всеми его атрибутами, то послезавтра получим хаос и бардак. Анархия требует высокой культуры и навыков самоорганизации, а они на пустом месте не вырастут, людей нужно воспитывать.

— То есть вы признаете наличие переходного периода, так? — он отколол щипчиками и закинул в стакан еще кусочек сахара.

— Ну да.

— Так какой же вы анархист! Вы же наш! Мы тоже считаем, что человека