Помещица - Алёна Цветкова

брат дёргали нежную зелень. Обычно мы делали это выборочно, оставляя слишком мелкие и нежные кустики на доращивание, но сейчас я велела дергать всё подряд. Не осторожничать. Чем меньше растение, тем нежнее листва, тем вкуснее. Так что это не недостаток.

Мы с Кузьмой и тётушкой Акулиной промывали и упаковывали пучки в корзины, перекладывая корни мокрым мхом, который, к счастью, был заготовлен и даже замочен заранее, и колотым льдом. Только в таком виде зелень могла доехать до Питера в целости и сохранности.

Мы работали молча, не до разговоров, торопливо, но без суеты. Через час с небольшим, когда пропели третьи петухи, а небо на горизонте едва стало сереть, всё было готово. Первые лучи рассвета коснулись верхушек деревьев, окрасив их в розовый цвет.

Мы погрузили последнюю корзинку в рессорную повозку, в которую Алёша, не жалея сбруи, запряг размашистую тройку. Коренником шла белоснежная Грунина лошадка — обычно она смирно возила мою лёгкую коляску, но сейчас, чуя азарт возницы, нервно била копытом, готовая лететь во весь опор.

— Ну, всё, с Богом! — широко улыбнулся Алёша и, вскочив на козлы, дёрнул вожжами, отправляя коней вперёд…

— С Богом, — отозвался отец настоятель и размашисто перекрестил уезжающую телегу. И тут я поняла, что он с самого начала был здесь…

— А кто тогда спит на печи?! — удивилась я настолько, что выпалила, не задумываясь, как бестактно звучит мой вопрос.

Отец настоятель тяжело вздохнул:

— Вчерась проверяльщик приехал… Из Консистории… Уж темно было, мы вас беспокоить не стали…

— Что ему нужно?! — встревожилась я.

— Да кто ж знает то, — вздохнул отец настоятель и пожал плечами, смиренно опустив голову.

А вот отец Михаил, стоявший рядом, усмехнулся:

— Так все знают, барышня. Намедни наши мужики на ярмарке в городе с перекупщиком сцепились. Тот цену сбивал, а наш Михей ему в глаза: «Богу, мол, угодно, чтобы труд честным был, а не чтобы ты, ирод, на моей нужде жировал. Мы теперь слово правды знаем!». Перекупщик то — человек тёртый, сразу к приставу побежал: мол, в имении Бехтеревых монахи мужиков бунтовать учат.

— Твою же мать, — выругалась я в сердцах.

Отец настоятель укоризненно качнул головой на моё крепкое слово, но промолчал — видно, и сам понимал, что ситуация патовая.

— Ты не кручинься, доченька, — негромко проговорил он, пряча озябшие руки в рукава. — Травы наши монастырские в вечернем чаю добры, спит гость столичный крепко. Но заутреню он не пропустит, придёт высматривать «бунтарей». Иди, смывай землю. Тебе сегодня в чистоте пред Господом стоять.

Я кивнула, чувствуя, как адреналин сменяется свинцовой усталостью. Времени на раздумья не было.

ГЛАВА 108

Через час я уже стояла в притворе нашего временного храма. Ноги гудели, а кожа на руках, отмытых жёсткой щёткой, горела так, словно я держала в ладонях раскалённые угли. На мне было самое строгое серое платье и кружевные митенки — они скрывали пунцовые от ледяной воды кисти, но не могли унять пульсирующую боль.

Проверяльщик обнаружился у самого клироса. Он стоял, вытянувшись во весь рост, и подозрительно вглядывался в лица монахов. Когда я прошла мимо и чинно приложилась к иконе, он едва не подпрыгнул от неожиданности. В его глазах за стёклами очков читалось мучительное сомнение: он явно слышал, что я не посещаю церковь даже по праздникам, и увидеть хозяйку имения в такую рань на молитве — кроткую и благообразную — явно не входило в его планы.

Саша и Груня, к примеру, были очень удивлены моим рвением. И ничуть этого не скрывали. Правда, Груня, заметив чужака, сразу догадалась, в чём дело. Недоумение на её лице сменилось пониманием. Она даже нарочито громко, во всеуслышание, прошептала, склонившись к уху Саши:

— Не зря, видать, Лариса Дмитриевна наша три дня пост держала, на хлебе и воде сидела! Всё в молитвах перед таким-то шагом… Вчерась весь день и вечер из комнаты не выходила, Господа молила, чтоб союз их с князем благословил. Оно ведь как: истинная вера — она не в суете, а в тишине зреет. Зато сейчас, гляди ко, как колокол ударил — первая в часовне, пресветлая да чистая!

Саша при этом округлила глаза, но ничего не сказала, только закивала. Вероятно, Груня как-то дала понять, что молчать лучше.

Впрочем, повод для беспокойства у меня всё равно был. Я помнила, как отец Гавриил стоял за свою веру и говорил о готовности пойти за неё хоть на каторгу. И опасалась, что, как только он начнёт говорить, проверяльщик тут же услышит в его словах крамолу. Но, к моему большому счастью, вперёд вышел сам настоятель. И заявил, что, поскольку сегодня у хозяйки владений помолвка, то в честь такого события он сам проведёт утреннюю молитву.

По стоящей позади толпе пробежал восторженный шёпоток, из чего я сделала вывод, что такое событие — большая редкость и большая честь.

Проверяльщик слушал внимательно. А я, напротив, почти дремала, согреваясь в тепле часовни. Только изредка, когда слышала шелестящий шум вокруг, машинально крестилась — благо этой мелочи меня давно научили.

Когда служба закончилась, ко мне подошла Саша.

— Сестрица, нельзя же так, — громким шёпотом, пустив в голос натренированный в школе учительский тон, произнесла она. — Совсем ты себя не жалеешь! Опять всю ночь на коленях стояла? Поясницу то продуло. Подойди после к отцу Михаилу под благословение, пусть молебен о здравии отслужит. Господь через него скорее услышит…

— Не переигрывай, — зашептала я, склонив голову.

И Саша, понизив голос до еле слышного шёпота, ответила:

— Проверяющий с отца Михаила глаз не сводит! Донесли, верно, что он тут лекарство развёл. — И добавила погромче, уже для чужих ушей: — Болезни — это испытание веры, сестрица. И врачевать их надобно прежде всего покаянием и церковным таинством, а не одним лишь упованием на плоть.

— Твоя правда, Саша, — тихо, но отчётливо ответила я, прижимая ладонь к пояснице и едва заметно морщась. — Грешна, плоть слаба, не выносит долгого стояния. Но как же иначе? Перед таким событием только в молитве и искать опоры.

Мы медленно шли к выходу из часовни и покинули её одними из последних. На выходе нас уже поджидал проверяльщик:

— Лариса Дмитриевна, — он слегка коснулся пальцами полей своей шляпы, чуть склонив голову, — простите моё нескромное участие, но не мог не заметить