Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

был, как я почти. Девочка Жанна… безумная француженка… что до беспамятства верила в чужого бога. Тоже думала, что за ней правда. И десятки других, чьи имена ваш скот забыл, а я помню каждое, ибо каждого из них я съел по праву сильнейшего. Одни собирали армии. Другие — союзы королей. Иные молились не мне. Сгинули все. Все, понимаешь. А теперь ты. Кто ты? — Бог наклонился над юношей, ухмыляясь всеми острыми зубищами. — Ненормальный практик… Ты жалок. Не годишься мне и в полноценный обед, так, закуска перед настоящим Верховным, что возвысится вскорь. Теперь понимаешь, кто перед тобой? Я живу в этом мире больше семи тысяч лет. Я — Бог.

Юный Александр привалился спиной к уцелевшему мешку. Прокашлялся, заляпав рубашку и панцирь каплями крови. Взглянул туманными глазами на Бога и усмехнулся разбитым ртом, как всем, кто прежде приходил его убивать.

— Семь тысяч лет, — выговорил он устало. — Семь тысяч лет, дед… И за все семь тысяч ты так и не нашёл покоя. Ешь чужие жизни, чтоб не сдохнуть… — и, глядя в золотые глаза Бога, сплюнул шматком крови. — И это я жалок?

Бог не засмеялся.

Но и не ответил.

Этот мальчишка… этот ненормальный… позволил себе слишком многое.

Сам Александр, воспользовавшись замешательством, сформировал за спиной новый контур, вот только…

— Хватит! — рявкнул Первый.

И топнул босой ногой.

Рис подскочил, а раскрывающийся пространственный контур лопнул, не успев развернуться и на ладонь.

— Ты славно бегал, мальчик, признаю. И дерзок не по годам, — сказал бог хмуро. — Я даже увлёкся. Но всякая игра кончается, когда пастух берёт нож и перестаёт делать вид, что он тоже овца.

Александр метнулся вбок. Резво. Быстрее, чем любой Лорд планеты. Но…

Первый поймал его.

Прям за шиворот плаща, и впечатал мордой в уцелевший штабель так, что вздрогнул склад. Поднял за шкирку. Вдарил ладонью очередной унизительной оплеухой, и юношу швырнуло через весь пакгауз в стену. Бог уже был рядом, выдернул его из обломков за шкварник, ударил ещё раз, уже кулаком в грудную клетку. Хрустнуло.

— Пха! — выплюнул юный Северов шмат крови, выпучив от боли глаза.

— Сначала отобью тебя хорошенько, чтоб проще было жевать, — голодно прохрипел Первый. Стукнул его в плечо. Сустав вылетел из чаши. Удар в живот. Ещё.

— Кхп! Пх! — Александр захлебывался кровью от перебиваемых органов.

— Тише-тише, — хрипел старый Бог. — Всё хорошо, ягненок, всё хорошо… — и откусил кусок мяса с его плеча.

Александр прорычал. Весь в крови. Из ноздрей, рта, глаза и те кровоточили, на плече показалась кость от укуса, но он засмеялся.

— Х-ха-ха… блядь… ха-ха!

— А? Что смешного, мальчик? — проглотив плоть, с любопытством спросил бог.

— Да так… — выдохнул юнец, смеясь, — Ты хоть рисом закуси… ха-х… голодная тварь… Бог… ха-ха… как крыса жрешь в углу таракана вроде меня… Бог, ха-ха!

Первый смотрел на него без ухмылки, как на упрямую скотину:

— А ты — молодец, правда… Я даже расстроюсь, когда доем. — Он встряхнул Александра, как мешок. — Но знаешь что, малыш? Ты прав! Зачем пожирать тебя в этой дыре, среди риса и дохлой рыбы? Нет… — Шестьдесят шесть зубов разошлись в ужасной улыбке. — Тебя любит Поднебесная. Тысячи видели, как ты дерзил Лордам. Мне. Так пусть теперь увидят, как их истинный Бог рвёт тебя по куску. Так проще уверовать…

И открыл свободной рукой контур. Чёрно-золотой, тяжёлый… после чего швырнул в него мальчишку, как полено в печь. И, пригнувшись, запрыгнул в тот следом.

Вот только…

Вышел Бог не на пекинской площади Небесного Спокойствия.

А на мокрый зелёный луг. Тут дул ветер. Вдалеке горбились башни города. Пахло северным морем.

— Британия?

Первый втянул носом воздух. И расхохотался на весь луг, распугав птиц с прилеска.

— Ах, ты подлец! — хохотал он с искренним восхищением. — Маленький, изворотливый подлец! Поставил свой контур прямо на выходе из моего! Подменил дверь! Ненормальный скот! Самый ненормальный! Ах, — и Бог сглотнул, давясь слюной, — и чертовски вкусный… сожру… всего сожру!!!

И, открыв новый контур, исчез, чтобы появиться уже там, где надо — на китайской площади.

Тут всё те же, Первый сразу узнал даже не лица, а сигнатуры. Все тут же уставились на него с ужасом, мол ВЕРНУЛСЯ!

Мордред кинулся к нему по пеплу на четвереньках:

— Великий! Вы вернулись! А он⁈ Великий, Вы его уже…

Первый не ответил пророку. Втянул воздух, как гончая, и пробормотал под нос:

— Какой шустрый ягнёнок, только что был здесь.

И Лорды слышали его слова.

Был здесь? Но когда? Они даже не заметили, как он переместился!

Значит жив?

Всё ещё держится против этого чудовища⁈

А Первый уже открыл следующий портал. Он не злился и не торопился. Наоборот, нагонял аппетит, ощущая накатывающее удовольствие.

— Прячься… я всё равно тебя найду, — шепнул он и исчез в контуре.

Как очутился в горах.

Кругом снег. Дул злой ветер, неся снежную крупу.

Старец прищурился от метели. Посмотрел по сторонам. Увидел под ногами капли крови. Вероятно мальчишка тут приходил в себя, а как отдышался, свалил.

— Опять сбежал… ещё и так далеко… сколько ж в тебе эфира? Столько прыгать… аномальный. — Эфирный отпечаток юного Северова размывало на ветру. Бог стоял, прислушиваясь к миру всем нутром и нащупал след. — Не уйдёшь, малыш, как не старайся.

И, открыв новый пространственный контур, шагнул, на ходу облизнув острые зубы.

Теперь он очутился в лесу.

И тут Первый замер, ибо оказался в ловушке.

Да не абы какой, а ещё круче, чем тот гигантский контурный осьминог уровня Верховных.

— От же, — огляделся старец. — А ты, оказывается, рукастее, чем я считал, малыш. Ты кого хотел этим остановить? Армию Верховных? — и захохотал. — Вот же! Ты бы мог захватить этот мир, клянусь! Опасный! Клянусь, ты опасный!

Над ним и вокруг выгибались исполинские белые человеческие рёбра. Он буквально стоял внутри гигантской грудной клетки. Божество какого мира оно было — неизвестно, но давно мертво, а контур — лишь его проекция. Однако, исполненная на сверхгениальности! В каждом шву и сочленении многослойный защитный контур, что Первый понял сразу, вот и оценил, ибо это была абсолютная тюрьма для любого существа этого мира, и неважно сколько их, хоть пять Верховных оказались бы в ней, хоть сотня,