Серебряная Элита - Дани Франсис

меньше чем за час стер с лица земли половину Потерянных Континентов. Я слышала о моде, который пытался срезать свою метку ножом – и не смог; она уходила глубоко под кожу.

Так или иначе, на удачу полагаться нельзя. Если метка все еще на месте, она разоблачит меня не просто как мода – как одного из сильнейших модов, известных миру. Не просто так дядя Джим изуродовал меня, чтобы от нее избавиться.

А теперь этот сукин сын, лезущий не в свое дело, готов в мгновение ока уничтожить все его труды и мои страдания!

– Не надо, – повторяю я, когда Эллис пытается положить ладонь на мои шрамы, и отталкиваю его руку.

Он удивленно поднимает брови:

– Но ведь вам, должно быть, больно!

– Совсем не больно.

Здесь я даже не вру. Верно, в дождливые дни бедро ноет, уж не знаю почему. Разумеется, когда кожа растягивается, я чувствую дискомфорт, да и фантомные боли в сгоревших нервных окончаниях при неудачном движении ногой мне знакомы. Но с этим вполне можно жить. Это не сильная боль, на нее не обращаешь внимания.

Дрожащими руками хватаю свою одежду. Чувствую на себе пристальный взгляд Эллиса, и от этого кожа покрывается мурашками.

– Если вы не хотите, чтобы я трогал вас вблизи от интимных мест, можем пригласить сюда сержанта Страк. Она проследит, чтобы не произошло ничего непристойного.

– Я не поэтому не хочу. Просто шрамы мне не мешают, ясно? Идите лечите кого-нибудь другого!

– Что происходит? – подходит к нам Кросс.

– Он хочет исцелить мой ожог! – выпаливаю я.

– Ясно… А у тебя есть причина сопротивляться?

– Есть. Я не хочу его убирать.

Кросс вглядывается мне в лицо:

– Дарлингтон, кажется, я не понимаю, в чем проблема.

Паника уже мутит края моего сознания. Нужно объяснение, срочно, любое объяснение, почему я не хочу!

– При всем уважении, предпочту этого не делать, – говорю я наконец нетвердым голосом, хоть и изо всех сил стараюсь держаться спокойно. Горло сжимается так, что не сглотнуть. – Не хочу делать вид, что со мной в детстве не произошел несчастный случай.

– Что значит «делать вид»? Я вас исцелю, – возражает Эллис.

– Нет, вы сотрете часть меня.

Наконец-то! Вижу выход. И голос перестает дрожать. Я снова говорю спокойно и уверенно.

– Знаю, эти шрамы уродливы, но они теперь часть меня. Они напоминают о том, через что я прошла, что мне пришлось перенести. Все мои шрамы, не только этот ожог, – это воспоминания, – я указываю на едва заметный белый шрам слева от ключицы. – Как этот. Его я получила, когда один мерзкий мальчишка по имени Оден толкнул меня в терновый куст. Я пыталась оттуда выбраться, и терновый шип пропорол мне рубашку и выдрал клок мяса. Позже, уже в старших классах, Оден как-то раз пригласил меня на свидание – к тому времени я уже забыла, каким гаденышем он был в детстве. Но однажды, взглянув на себя в зеркало, заметила этот шрам, и он напомнил мне, что Одену нельзя доверять.

История про терновый куст – правда, все остальное – вранье. Чтобы отказать Одену, смотреть на старый шрам мне не требовалось. Но история вышла убедительная.

Я опускаю глаза на бедро, где бугрятся ожоги – рельефная карта моего прошлого.

– Это часть меня, – повторяю я. – Без них я не смогу ощущать себя собой. Так что, пожалуйста, уберите руки.

Затаив дыхание, мысленно молю, чтобы они увидели мою искренность, чтобы приняли отчаяние за убежденность.

Наконец Эллис кивает.

– Как пожелаете, рядовая, – говорит он и подзывает к себе следующего солдата, а я едва не лишаюсь чувств от облегчения.

_______

Позже в тот же вечер ко мне стучится Кросс. Сегодня ночь поединков, но после борьбы за спасение ожога, оставленного на мне дядей Джимом, я что-то расклеилась и решила остаться дома. Большую часть вечера предавалась воспоминаниям. О трех годах, проведенных во тьме. И двенадцати годах на ранчо. Как же мне плохо, черт, как плохо без него!

Кросс входит ко мне в квартиру, взъерошенный, с бутылкой крепкого сидра. Не слишком твердо стоит на ногах.

– Ты что, напился? – с улыбкой спрашиваю я.

– Н-нет, мне просто хорошо.

– Значит, да.

Он смеется. Слишком уж мне нравится его смех.

– Весь день сегодня думал о тебе, – говорит он, поставив бутылку на стол. – После медосмотра.

А дальше вижу, как он стягивает белую футболку. Бросает ее на кресло, где я люблю свернуться клубочком и почитать на ночь.

– А у тебя есть причина излагать мне свои мысли полуголым?

Кросс расплывается в улыбке, на щеке ясно обозначается ямочка. Какой же он сексуальный, когда улыбается! Сразу выглядит намного моложе. Обычное скептически-насмешливое выражение прибавляет ему возраст, но, когда он мне улыбается, сразу вспоминаю, что ему всего двадцать два.

– Дай руку, – говорит он.

Я, не споря, вкладываю ладонь в его ладонь. Моя рука в его руке кажется совсем крохотной, он ласково поглаживает ее своими длинными пальцами. Потом прижимает мою ладонь к своему правому соску, водит моей рукой вверх-вниз.

– Я должна что-то почувствовать?

– Два года назад здесь был шрам. Размером с крышку от бутылки, – вдруг он прыскает. – Вид был такой, как будто у меня два соска.

Я невольно улыбаюсь:

– И ты попросил Эллиса убрать «второй сосок»?

– Да.

– А откуда у тебя был шрам?

– Брат попал в меня стрелой.

У меня отвисает челюсть.

– Что?! Который брат?

– А как ты думаешь?

– Ты прав, дурацкий вопрос. Разумеется, Роу. А как это случилось?

– Пару лет назад отправились на охоту. Мне было двадцать, ему шестнадцать. Генерал хотел, чтобы мы пообщались и сошлись потеснее. Может быть, Роу нажаловался, что я с ним не лажу. В общем, мы отправились в лес с парой арбалетов, разделились, чтобы выследить оленя, – и что же ты думаешь? Упс! Он принял меня за белого койота. И случайно подстрелил.

– Случайно?

– Так он говорит. А правда или нет – с Роу не угадаешь. Вряд ли он так меня ненавидит, чтобы убивать, но…

– Он тебе завидует.

– И всегда завидовал. Мой отец… Знаешь, он боготворит мать. К матери Роу он никогда так не относился. Позаботился о ней, когда она забеременела, но в остальном ему было на нее плевать. Меррик Редден любил, любит и будет любить только одну женщину. И это Винесса.

В первый раз я слышу из уст Кросса имя его матери.

– Какое красивое имя! – Поколебавшись, я спрашиваю: – Почему она никогда не появляется на людях?

– Отец не хочет выставлять ее на обозрение. Как и нас.

Я киваю. В самом