Дети Памяти - Адриан Чайковски

бы быть. Той мной, что нам была нужна. — За её улыбкой — боль, которую Миранда-копия может в точности воспроизвести изнутри. Гордость, и печаль, и радость. Кончается тем, что она обнимает старшую Миранду, чувствуя себя частью семьи, — пусть даже реальность больше похожа на матрёшку или на рак, неожиданно объявленный доброкачественным.

12.7 Готи/Гетли

Мы изучаем жуков.

И всё остальное.

Оказывается, жуки были важны. Потому что они были частью большего целого. Всего того, что вносит вклад в разворачивающуюся последовательность событий, что в конце концов даёт начало девочке, известной как Лифф.

В симуляции, во всяком случае. В реальности — не так чтобы.

Для нас нет различия. Мы можем анализировать наш опыт того, что они зовут реальным, и того, что здесь, внутри, — и никакой существенной разницы нет.

Возможно, потому что, хотя воспроизведение может быть грубее подлинника, наша способность различать огрублена так же. А мы не тот вид, у которого особенно развито чувство вкуса, так что жуки остаются вкусны что так, что этак.

К этому времени мы накопили целую библиотеку знаний об имирской колонии-которой-не-было. И многие из нашей родни помогают, но мы были первыми. Мы прожили все те вариации на тему, вызванные внедрением Миранды.

Она всем твердит, что это было потому, что её присутствие всё ломало, но, по-нашему, она чересчур горячо оправдывается.

По-нашему?

Ну, если по-моему, Готи, то, значит, по-нашему обоим. Так оно и работает. Что Миранда на самом деле думает в глубине души — так это что симуляция её использовала. Пыталась найти способ изменить судьбу той колонии, которую вообразила. Потому что она машина, сколь угодно сложная, и ограничена заданной причинностью. Но Миранда думает, что симуляция приветствовала тот сбой, что она вносила, а не страдала под ним. Что, спору нет, для неё удобная мысль, но тем не менее любопытная. Это открыло бы дверь к некоего рода взаимодействию с симулятором. Это означает, что нам есть что ему предложить. В обмен на…

Знание. Новые, блестящие штуковины. Мыслители получше нас подмечали, что, когда достигаешь этого уровня цивилизации изобилия, остаётся либо вечно упиваться собственными излишествами, либо искать новизну. Знание и понимание — венец на вершине иерархии потребностей, то, чего никогда не бывает вдоволь.

— Мы готовы? — спрашивает Миранда. Две птицы склоняют к ней головы набок. Или, в её мысленном взоре, склоняют. Она уже отделена от тела, что населяла, готова к внедрению.

Врановые составили карту симуляции, используя свою уникальную склонность к исследованию и анализу. Они готовятся к долгожданному возвращению в мир, что живёт так огромно в её воспоминаниях — и больше нигде в реальном мире вовсе. Будто она когда-то, давным-давно, ступила сквозь волшебную дверь, ещё будучи ребёнком, и всю жизнь провела, пытаясь вернуться в то место.

«Готовы» — весьма субъективный термин. Бываем ли мы вообще по-настоящему готовы?

Я готов.

Ну, тогда, полагаю, и мне придётся быть. Миранда II, возвращается на Имир.

На сей раз с тем, что раньше называли привилегиями модератора, — чтобы она не забыла, кто она и что делает.

И мы здесь, чтобы её встретить, как духи-фамильяры. Давненько нас тут не было — за поеданием этих жуков. По мне, это немало возни ради одного маленького человека.

Это потому, что тебе недостаёт перспективы. Считай это доказательством осуществимости. Потому что настоящая беда экономики, основанной на знании, в том, что знаешь: как ни старайся, бо́льшая часть информации во вселенной уже растворилась в энтропии ещё до того, как ты вообще эволюционировал. Так много утрачено, чего мы никогда не узнаем. Общества возвышаются и падают, и всё имеет конец. Даже затянувшееся пребывание, которым наслаждается наша собственная долгоживущая культура, не может длиться вечно. Но прямо здесь у нас есть капсула времени, что сохранила информацию неведомо из скольких прежних эпох. И она ставит с ними опыты, создавая живые, четырёхмерные миры на основе тех карт, что ей сдали в начале, и того, как была подтасована колода. Машина, чтобы обмануть время и судьбу.

Может, однажды мы построим свою собственную.

Может, мы её уже построили.

Довольно домыслов. Миранда ждёт.

12.8 Лифф

Жила-, снова, — была.

Лифф. Опустелые улицы. Последние дни Приземления. Горький конец всех человеческих притязаний на мире, что они назвали Имиром. Даже и не это. Сон машины — о колонии, что могла бы быть и могла лишь потерпеть крах. Вся эта знакомая территория, рассказанная многократно. Лифф, что роется по обобранным улицам разрушенного города, выковыривая последние несколько жучиных личинок, последние стойкие сорняки. Что варит суп из кожи. Что угодно ради ещё нескольких калорий, чтобы отсрочить конец. Лифф, что собирает хворост, потому что зима пришла, а ей не удаётся заставить работать ни один из генераторов. Жечь вещи — единственный способ, каким она может согреться. И жечь она будет почти что угодно. Есть лишь одна вещь, которую она чтит как святыню. Это книга о невозможных вещах и о доблестных девочках, что торжествуют над невзгодами своей смекалкой и умом. Она всё высматривает ту возможность, где какая угодно смекалка могла бы вытащить её вот из этого. До сих пор та так и не явилась.

Она выходит на то, что некогда было центральной площадью Приземления, дрова под одной рукой, книга свисает, как кукла, с другой руки, — но она не одна. Две женщины, и ей кажется, что она должна бы их знать. Никогда не встречала, но, может быть, они были в некоем сне, что ей однажды приснился. Невысокая, тёмная женщина, что могла бы родиться на Имире, но носит одежду, как на изображениях Основателей, будто явилась из космоса; высокое, бледное существо, чья надменная повадка прямо-таки вопит: Ведьма.

Она роняет доски с грохотом. Страх цепляет её крючком, и она знает, что должна бы бежать, но прямо сейчас в Приземлении буквально не к чему бежать. От врагов, что у её горла, не спастись поворотом скорости. Голод в конце концов всегда тебя настигнет.

— Вы Секкеры? — требует она у них. Инстинкт заставляет её схватить палку, готовую защищать честь Приземления. — Вы Стражи? — Потому что кем ещё они вообще могли бы быть, эти двое? Затем она осознаёт, что на самом деле ей всё равно, каков ответ на любой из этих вопросов. Она вышла за пределы такого рода философской головоломки. — У вас… У вас есть что-нибудь поесть. Пожалуйста. — Она отбрасывает палку. Чего бы она, в конце концов, добилась?

Та из двух женщин, что пониже, опускается