Я - Красный сын - Николай Миронов

— Его работа?

— Даёт понять, что так.

— Он сейчас рядом?

— Да.

— Слышит?

Серго посмотрел на меня.

— Ещё бы он не слышал…

— Тогда пусть слышит и понимает правильно, — жёстко, как приговор, сказал Лаврентий Павлович. — Бумаги — это хорошо. Но бумаги сами не отвечают за свои слова, когда идут под трибунал. Мне нужно чётко понимать, на чьей он стороне в бою.

— Именно поэтому я и звоню.

— Нет, Серго. Поэтому ты сейчас берёшь его, сажаешь в машину и везёшь к Муромцеву.

Серго едва заметно нахмурился.

— Прямо сегодня?

— Сейчас. У него ещё с утра острый сбой по третьему протоколу. Муромцев запросил особый допуск, я отложил из-за церемонии. Теперь не до отлагательств.

— Это силовая проверка Петрова?

— Это работа. А оргвыводы я сделаю по тому, как именно он её выполнит.

Я почти улыбнулся. Силовая проверка под видом научной задачи? И никакой возможности отказаться — иначе ты не «полезный», а подозрительный. Берия играл мастерски.

— Понял, — коротко ответил Серго. — Выезжаем.

— И ещё, — голос Берии стал на полтона тише. — Аристарх там уже работает. Не мешайте ему. Но и не давайте мешать вам.

В трубке щёлкнуло.

Серго положил её на рычаг. В кабинете стало тихо.

— Ну? — спросил я, разрывая тишину.

— Вы всё прекрасно слышали, Петров.

— Хочу услышать вашу, не телефонную версию.

С отцом он говорил совсем иначе. Как солдат перед генералом. Со мной — немного свободнее, и часто выдавал больше, чем собирался.

Серго раздражённо затушил папиросу в тяжёлой пепельнице.

— Полагаю, всё равно скоро сами всё узнаете. Есть закрытый объект. Формально — медико-биологическая лаборатория особого назначения при министерстве. Неформально — режимная яма, куда свозят всё, что не должно и не может существовать в нормальных, публичных отчётах Академии наук.

— Вампиры? Мутанты?

— В том числе.

— Магия?

— Не люблю это шарлатанское слово.

— Зато оно короткое и ёмкое.

— Физику и химию тоже когда-то относили к магии, — Серго жестко вернулся к теме. — Там занимаются предельными воздействиями на человека. Форсированной наследственностью. Странными материалами. Остатками немецких евгенических программ. Нашими собственными находками из экспедиций. Большая часть их работы — мусор, антинаучное шарлатанство или опасные кровавые тупики. Но небольшая часть — нет.

— И я, как понимаю, нужен вам, чтобы что-то починить?

— Можно и так сказать.

— Что именно?

Серго на секунду запнулся.

— Один из подопытных объектов дал биологическую цепную реакцию, которую они не могут объяснить. Аппаратура врёт. Военные врачи боятся подходить. Этим обычно занимается Аристарх.

— И ваш отец решил, что я тоже подойду?

— Видимо, да.

Я кивнул. Аристарх работал на Берию, хотя я не был уверен, что он действительно ему безоговорочно подчинён. По крайней мере так выглядело со стороны. Возможно, Берия ему до конца не доверял и хотел использовать меня как ситуативный противовес. А может, наоборот — посмотреть, как мы с ним поведём себя, оказавшись рядом. Обоюдная сверка.

Признаюсь, мне уже изрядно надоело доказывать свою полезность. Тетрадь должна была закрыть этот вопрос навсегда. Но очевидно, что Лаврентий Берия не из тех людей, кто принимает доказательства на бумаге, пока не проверит их в экстремальном деле.

— И снова меня везут проверять на прочность…

— Вас везут посмотреть на проблему, — жёстко поправил Серго. — А уж какие выводы мы сделаем из того, как именно вы на неё посмотрите, зависит только от вас.

— Как откровенно.

— Привыкайте, Петров. После сегодняшнего дня ложь между нами будет слишком дорогой и глупой роскошью.

Он потянулся к моей тетради, чтобы убрать её в свою кожаную папку с гербом.

— Это останется у меня.

Я хмыкнул и накрыл тетрадь ладонью.

— Я так не думаю.

Серго замер, его рука зависла над бумагой.

— Что это значит?

— Это значит, что оригинал останется у меня. Вы получите скопированные выжимки отдельных страниц. Завтра. Сразу после того, как я пойму, насколько ваши подземные лаборатории опасны лично для меня.

— Вы ставите мне условия в моём кабинете?

— Я берегу долгосрочные технологические инвестиции нашего государства.

На его изможденном лице впервые за вечер появилось что-то почти похожее на искреннюю улыбку.

— Наглости вам не занимать.

— Это не наглость, Серго Лаврентьевич. Это грамотный контроль оперативных рисков.

— Плохое влияние у вас на меня, Петров. Начали говорить моими же словами.

— Значит, мы хорошо понимаем друг друга.

— Это меня и раздражает…

Серго всё-таки неохотно отпустил тетрадь, придвинув её ко мне. Но его взгляд ясно говорил: этот разговор далеко не закончен.

*

Через десять минут мы снова ехали по ночной Москве. На этот раз — не к праздничному центру.

Машина шла по пустым, перекрытым патрулями улицам, потом резко свернула на северо-восток, прошла густую промышленную зону, миновала три закрытых шлагбаума с автоматчиками и наконец вышла к старому комплексу зданий. На гражданской карте он наверняка значился чем-нибудь унылым: санитарно-эпидемиологическим институтом, складом химреактивов, учебной базой ДОСААФ или другой мёртвой вывеской.

На деле этот объект был живее многих армейских штабов.

Двойной колючий периметр. Сторожевые вышки. Ослепительные прожектора, режущие снежную тьму. Наружный караул не армейский — синие фуражки внутренних войск МГБ. Свирепых овчарок держали ближе к хозяйственному двору. На укатанном снегу — свежие тяжёлые следы крытых грузовиков. В одном из бетонных корпусов окна были наглухо заложены кирпичом, но рентгеновским зрением я видел, что за ними пульсировало мощное тепло. Глубоко под землёй гудела сверхмощная промышленная вентиляция.

И как только мы вышли из машины во внутренний двор, я понял, что что-то идёт катастрофически не так.

Сначала — просто физиологическое неудобство. Накрахмаленная рубашка под пиджаком стала на полтона жёстче, ткань неприятно цеплялась за кожу.

Затем — резкая, наливающаяся свинцом тяжесть в плечах, такая болезненная, какой я не чувствовал с самых первых дней пробуждения в этом теле. Мое сердце впервые за долгие месяцы напомнило о себе ровным, но физически ощутимым, тяжелым стуком в груди.

«Хм? Странно».

Я рефлекторно попробовал напрячь суперслух. Он сжался.

Сначала его радиус упал на квартал. Потом схлопнулся до размеров двора. А потом и вовсе сузился до пределов нескольких метров. Лай овчарок за бетонной оградой пропал из звукового спектра раньше, чем я успел его толком услышать.

Меня резко прошиб ледяной, липкий холодный пот.

«Какого дьявола…!»

Я сфокусировал