Я - Красный сын - Николай Миронов

class="p1">— Пока что? — он бросил короткий взгляд на замерзшую площадь. — Чтобы вы стояли здесь спокойно, внимательно наблюдали и не портили вид. А после — чтобы вы продолжили давать конкретный технический результат. Моему сыну. Мне. Государству. В той мере, в какой это вообще возможно без... ненужного шума.

— А что взамен?

Он посмотрел на меня уже с откровенным, живым интересом.

— Правильный вопрос.

На площади в этот момент началось синхронное движение. Резкие команды офицеров, перестроения войск, выверенный ритм церемонии. За спиной гудел многомиллионный народ, впереди стоял открытый гроб, над всем этим висел мороз и огромная, почти театральная, нагнетаемая серьёзность исторического момента. Но по-настоящему живая, реальная часть этого дня происходила именно здесь, в тени колонн — в коротких, тихих фразах, которыми люди в черных пальто делили будущее планеты.

— Взамен, — так же тихо сказал Берия, — вы не становитесь подопытным материалом в закрытых институтах. Вы остаётесь в КБ. Работаете. Получаете всё то, что помогает вам быть полезным. А если подтвердите заявленный масштаб — будет вам и своя отдельная лаборатория, и люди, и особый режим секретности.

Серго едва заметно, торжествующе скосил глаза на меня.

Лаврентий Берия точно знал, что мне нужно, и прямо предлагал это мне.

— И всё это вы дадите мне просто из доверия? — спросил я.

— Не льстите себе, юноша, — мягко, почти ласково ответил Берия. — Доверие в таких делах — непростительная роскошь. У каждого секретного сейфа должен быть второй ключ. У каждого острого инструмента — свой предел прочности. У каждого чуда — свой противовес.

Он говорил без нажима, почти буднично, и это практически подтверждало: Серго вчера не блефовал. У них и правда было что-то ещё. Не только странный старик с артефактом. Но что именно? Я этого не чувствовал, как бы ни сканировал окружающее пространство.

Оно у старика в кармане?

Старик тихо шевельнулся, будто уловил резкую перемену во мне.

— Нет нужды сейчас проверять эту мысль, молодой человек, — не открывая глаз, сказал он. — День для этого крайне неподходящий.

Я на мгновение замер.

Я не произнёс ни слова вслух!

— А будет подходящий? — спросил я, чуть настороженно.

— Будет. Как только это представление закончится и каждый займёт подходящее ему место, — ответил вместо него Берия и отвернулся.

Старик молчал, явно не желая продолжать диалог.

На площади гулко загремели команды. Лафет с гробом медленно двинулся к Мавзолею. Над огромной толпой пошёл тот особый, нечеловеческий, вибрирующий шум, который бывает только у миллионов людей, одновременно пытающихся молчать и плакать.

И ровно в полдень по всей стране взревели заводские гудки.

Заводы. Морские порты. Железнодорожные депо. Угольные шахты. Ледоколы во льдах Арктики. Паровозы. Огромная, раскинувшаяся на два континента империя выла многомиллионным стальным голосом, прощаясь со своим творцом!

Беспрецедентное в истории событие.

Даже здесь, в самом защищенном сердце власти, этот апокалиптический звук пробрал меня насквозь. Он проходил буквально по моим сверхплотным костям. Как будто сама огромная страна на секунду согнулась пополам от физической боли, не понимая, как ей теперь жить и кем ей теперь быть.

Я перевёл взгляд с опускающегося в подземелье гроба на лица у трибуны.

Маленков держался так, будто уже физически чувствовал кожаное кресло под собой и до смерти боялся его потерять ещё до того, как сел в него в Кремле.

Хрущёв плакал абсолютно правильно — ровно в той мере, в какой это было политически полезно и безопасно. Был ли он искренен? Ни на грамм.

Молотов стоял с мёртвой, оловянной прямотой. Он уже давно не был самостоятельным влиятельным игроком. Но это не означало, что он бесполезен, иначе Берия не помог бы освободить его жену из тюрьмы.

Брежнева я заметил не сразу. Молодой ещё, гладкий, старательный, с тем выражением лица, которое бывает у людей, готовых усердно служить любому завтрашнему дню, лишь бы он оказался достаточно высоким. Он бегал не глазами, а всей фигурой, с той почти комической деловитостью младшего аппаратчика, который ещё не понимает, насколько большим когда-нибудь станет его собственный портрет.

А тот самый неприметный человек неподалёку от рыдающего Хрущёва всё так же стоял не шелохнувшись. Слишком спокойно. Словно похороны вождя огромной ядерной державы были для него просто скучной сменой театральных декораций.

Но в какой-то момент его взгляд на долю секунды скользнул в мою сторону. Не задержался. Но этого хватило.

«Хм?»

Внутри меня что-то неприятно сжалось. На долю мгновения мне показалось, что он не просто заметил меня — а уже давно знал, где я стою.

— Вы тоже его видите? — тихо спросил я у Старика, кивнув в сторону человека рядом с Хрущева.

Тот даже не повернул головы.

— Я вижу многое, молодой человек, — так же тихо, шелестящим голосом ответил архивариус. — Но в этом городе не на всех стоит смотреть столь пристально.

Удобный ответ.

И потому ещё более неприятный.

За Никитой Хрущёвым, как и за Берией, стояла своя собственная, скрытая от глаз партии мистическая фигура.

Берия тем временем снова заговорил, не отрывая холодных глаз от застывшей площади:

— Не обманывайтесь этим грандиозным трауром, Иван Петрович. Сегодня для народа всё это выглядит как прощание с эпохой. Но на деле, для нас — это день инвентаризации.

— И вы хотите забрать больше остальных?

— Разумеется, — спокойно ответил он. — Власть не терпит бесхозности. А вы?

Я не стал отвечать сразу. Вопрос был слишком прямым, чтобы отделаться красивой комсомольской формулировкой.

— Я хочу, чтобы эта страна была сильной, — сказал я наконец, глядя на красные флаги. — И чтобы её технологическое будущее не обменяли на мелкую аппаратную возню в кабинетах.

— Почти идеализм, — усмехнулся Берия. — Для человека вашего... нестандартного профиля, это даже освежает.

— А чего хотите вы?

Он чуть прищурился сквозь пенсне.

— Я лишь беру под контроль то, что сам же и построил своими руками за эти годы.

С этим было трудно поспорить. ГУЛАГ, атомная бомба, ракеты — всё это было построено при его прямом, беспощадном кураторстве.

На площади началась финальная, немая часть церемонии. Толпа за оцеплением гудела, плакала, выла. А над Мавзолеем неподвижно стояли те, кто через несколько часов снимут траурные повязки, снова сядут за дубовые столы, запрутся в кабинетах и начнут уже безо всякой траурной музыки делить страну всерьёз.

Я же очень ясно понимал, зачем Серго сегодня привёз меня сюда.

Не только