Я - Красный сын - Николай Миронов

«Нужно вмешаться».

Это всё ещё могло обернуться колоссальными проблемами для моей легенды. Но просто стоять в теплой аптеке и хладнокровно слушать, как в двухстах метрах от меня хрустят человеческие кости, я уже не мог.

С того дня, как умер Сталин, я больше не был так уверен в том, что делал и во что верил до сих пор.

Рассуждать о глобальном благе страны и исторических процессах было легко. Особенно когда ты сидишь в будущем, сытый и в мягком кресле. Или, когда у тебя есть криптонская сила, способная решать любые мировые проблемы одним движением руки. Ещё легче — трусливо откладывать эту помощь на потом, до какого-нибудь мифического «правильного момента», до светлого будущего, до времени, когда всё будет математически просчитано, политически безопасно и стерильно.

В тот вечер, под вой сирен, я наконец признал одну простую, неприятную вещь: всё это время я тоже боялся.

Не только угроз на планете, не только Брейниака, Дарксайда или иных космических чудовищ, которые однажды могут обратить свой взор на Землю, зафиксировав всплеск моей энергии. Не только своей силы. И даже не ответственности перед историей.

Я боялся самого главного — сделать реальный шаг и потерять удобное право притворяться «просто наблюдателем».

Пока я строил умные планы, врастал в систему КБ и убеждал себя, что так нужно для общего блага, я оставался человеком, который всегда мог сделать шаг назад. Отойти в тень и сказать: «Время не пришло. Не сейчас. Позже. Когда разберусь. Когда подготовлюсь. Когда цена станет понятной».

Но цена всегда становилась понятной только тогда, когда кто-то уже начинал умирать.

И вот теперь смерть снова подступила к невинным. Не в теоретических выкладках, и не в учебнике истории за десятый класс. А именно здесь. В нескольких сотнях шагов. Под кирзовыми сапогами, бортами грузовиков и телами тех, кто просто пришёл проститься со своей опорой.

Возможно, я всё ещё многого не понимал в управлении государствами. Возможно, и сейчас совершал фатальную ошибку. Но одно стало очевидно: нельзя бесконечно мечтать о том, как ты однажды всех спасёшь, и при этом каждый раз брезгливо оставаться в стороне, когда спасать надо прямо сейчас.

Даже обладая божественной силой, я до сих пор думал, как эгоист, которому хочется, чтобы его руки остались чистыми.

Сталин никогда не позволял себе этой трусливой роскоши!

Видя, как смерть подступает к невинным, я будто взглянул на мир его глазами и понял, что по-настоящему важно.

Не светлое будущее любой ценой.

Символ.

Взгляните только, как много жизней готовы последовать за ним?

Тогда я наконец осознал в чём заключалась истинная сила Иосифа Виссарионовича Сталина, и что возможно моё представление о благополучном будущем было слишком незрелым. Возможно, человечество и вправду нуждается не в системе, а существе, которое сумеет о них позаботиться, и предотвратить подобные катастрофы?

Или же я снова заблуждаюсь, и всё это лишь результат чужого стремления к абсолютной власти?

— Никуда не выходите, — бросил я Серго и, не дожидаясь ответа, шагнул за дверь аптеки, прямо в ледяной мартовский ад.

— Что? — Серго сначала не понял, а затем, бросив трубку, повысил голос: — Петров, стой! Что ты задумал?!

Но я уже закрыл за собой дверь, легко, как призрак, миновав опешивших от моей наглости офицеров охраны.

Я натянул шерстяной шарф выше носа, а затем нырнул прямо в человеческую мясорубку.

Для любого обычного человека оказаться в этой точке Рождественского бульвара означало верную, мучительную смерть от асфиксии в течение пяти минут. Давление биомассы здесь достигало критических значений. Люди уже не кричали. Они лишь страшно хрипели, выпучивая налитые кровью глаза, намертво сдавленные со всех сторон чужими телами в тяжелых, намокших от пота зимних пальто.

Но для меня это было равносильно погружению в густой, теплый кисель.

Моя мышечная и костная плотность позволяла мне банально игнорировать законы физики. Я двинулся сквозь давку, как атомный ледокол сквозь паковый лед. Я не расталкивал людей грубо, чтобы не поломать их собственным импульсом, а работал хирургически. Я плавно вклинивался между намертво спрессованными слоями толпы и неумолимо раздвигал плечами живой пресс, принимая тонны давления на себя, давая тем, кто был рядом, драгоценные секунды, чтобы расширить грудную клетку и вдохнуть.

Мой сверхслух вел меня сквозь темноту к самым критическим точкам.

Справа, у глухой стены старинного кирпичного доходного дома, толпа намертво вдавливала в кирпич несколько десятков человек. Их прижало к массивным кованым воротам, ведущим в глубокий внутренний двор. Спасение было в метре от них, но ворота были стянуты толстенной якорной цепью с амбарным замком. Люди в кровь скребли ногтями по металлу, задыхаясь и синея.

Я протиснулся к самым воротам. В полной темноте, прикрытый спинами бьющихся в агонии, ничего не соображающих людей, я просунул обе руки под ледяную цепь. Толщина стального звена — с мой большой палец. Обычному человеку понадобилась бы автогенная сварка или лом. Я просто сжал кулаки, на мгновение окутав их биополем, и развел в стороны.

Тяжелая каленая сталь лопнула с сухим, резким щелчком, который тут же утонул в общем гуле толпы.

Я несильно пнул створку. Тяжеленные чугунные ворота со скрипом распахнулись внутрь, и в образовавшуюся брешь — в спасительный вакуум пустого темного двора — с хрипом, стонами и плачем вывалились десятки людей, мгновенно сбросив смертельное давление с целого сектора площади. Никто из них в панике даже не понял, как это произошло. Для них цепь просто «не выдержала напора массы».

Но главная катастрофа разворачивалась впереди. Военный грузовик ЗИС-150, перекрывавший улицу по приказу генералов, стал непреодолимой плотиной для живой реки. Задние ряды напирали под горку, вдавливая передних людей прямо в деревянный борт и массивные скаты грузовика. Визжали сминаемые ребра. Я отчетливо услышал, как под левым передним колесом захрипела упавшая женщина, из последних сил прикрывающая собой маленького ребенка.

Я рванул туда, двигаясь на пределе незаметности.

Обогнув толпу по узкому обледенелому карнизу здания, я спрыгнул прямо в эпицентр давки у самого борта ЗИСа. Женщина вздрагивала без сознания, ребенок тихо, страшно скулил под её телом. На них сверху с неумолимой силой падала волна из сотен напирающих человек.

— Ма-ма…

Я шагнул прямо над упавшими. Расставил ноги, намертво упершись ботинками в промерзший, покрытый ледяной коркой асфальт, напряг спину и принял удар толпы на себя.

На меня обрушилась масса в несколько тонн. Люди накатывались на мою спину, кричали, бились в истерике, пытались сдвинуть меня с места, но я