Я - Красный сын - Николай Миронов

— Давай, ползи под раму грузовика! Живо! — рявкнул я пришедшей в сознание женщине, хватая её за воротник пальто и протаскивая под высокое днище машины, куда толпа уже не могла её достать. Ребенок, вцепившись в её подол, юркнул следом в темноту.

Оставалась сама машина. Водитель-срочник, сидевший в кабине, был бел как мел от ужаса. Он плакал, вцепившись в руль, и панически боялся завести мотор, чтобы случайно не намотать на карданный вал тех, кого уже выдавило под колеса.

Я сместился в слепую зону, к переднему массивному бамперу. Никто вокруг не смотрел вниз, все смотрели друг другу в затылки, пытаясь выжить. Я подсунул руки в перчатках под тяжелую стальную раму ЗИСа. Сделал глубокий вдох. И, используя ноги как домкраты, рванул вверх и вбок.

Многотонный военный грузовик с противным, визгливым скрежетом шипованных шин по асфальту юзом сдвинулся на полтора метра в сторону, с хрустом ломая лед и освобождая широкий проход к тротуару. Толпе, ослепленной паникой, показалось, что это их коллективный, чудовищный натиск наконец-то сдвинул железную преграду. Масса с ревом хлынула в образовавшуюся щель, разряжая смертельный мешок.

— Аааааа!

Я сделал этот трюк еще дважды в разных, самых опасных концах площади. Я голыми руками выгибал толстые стальные ограждения, незаметно ломал навесные замки на подворотнях, вытаскивал за шкирку упавших под ноги людей и работал живым щитом там, где давление достигало пика. Я двигался со скоростью, недоступной человеческому глазу в такой суматохе, стараясь оставаться в спасительной тени фонарей.

Когда я, наконец, вынырнул из толпы и вернулся в аптеку, прошло не больше пятнадцати минут.

Серго стоял у телефона с трубкой в опущенных руках. Он посмотрел на меня так, словно увидел перед собой явившегося с того света призрака.

— Я вернулся. Ситуация стабилизируется, — сухо доложил я.

— Петров, ты… Что за чертовщина там происходит? — он сглотнул.

Мое добротное шерстяное пальто было безжалостно разорвано на лоскуты от дикого трения тысяч чужих пуговиц, блях и ремней. Рубашка измята, лицо в копоти и чужой крови от разбитых носов. Но я дышал абсолютно ровно. На моем теле не было ни единой царапины, ни одного синяка. Мой пульс был идеальным.

— Что ты… — Серго осекся, медленно, словно во сне, опуская трубку правительственной связи на рычаг. — Мне только что доложили, что толпа каким-то немыслимым чудом сама сдвинула груженный песком ЗИС с ручного тормоза и снесла корабельную якорную цепь на воротах. Сержант в истерике клянется, что стальная цепь толщиной в палец лопнула сама по себе!

Я подошел к раковине в углу процедурной, открыл ледяную воду и стал молча смывать с рук грязь.

— В толпе скрыта огромная физическая сила, — спокойно, не оборачиваясь добавил я, вытирая руки казенным вафельным полотенцем. — Иногда она просто чудесным образом находит правильный вектор выхода.

— Да неужели? — он перевел взгляд с моего разорванного в клочья пальто на мои абсолютно целые, чистые руки. В его умных глазах вчерашний холодный страх смешался с каким-то новым, куда более пугающим осознанием моей истинной природы.

— Сколько? — хрипло спросил Серго, подходя к замерзшему окну и глядя на редеющую, истекающую в переулки толпу.

— Погибших? Меньше, чем могло бы быть, — ответил я. — Если бы вы не вмешались вчера своими звонками в комендатуру, и если бы... не «чудо», — счет шел бы на тысячи.

Серго молча, дрожащими пальцами достал папиросу, закурил. Он глубоко затянулся, и я видел, как спичка в его руках мелко дрожит. Он выдохнул сизый дым в форточку и криво, страшно усмехнулся.

— Чудо… Мать его…

*

Мы вернулись в штаб КБ-1 глубоко заполночь.

Уже в машине, когда приглушенный вой сирен скорой помощи остался где-то позади на Садовом кольце, Серго нарушил долгое, тягостное молчание.

— За эти трое суток, Петров, вы сделали для сохранения жизней советских граждан больше, чем добрая половина московского генералитета с их лампасами.

— Да? А я и не заметил. Неужели мне дадут за это медаль? — усмехнулся я.

— Очень остроумно, — скривил губы Серго. — Для начала нам придётся разобраться в том, кто вы такой на самом деле. Уникальный мутант? Секретный результат опытов фашистов? Или гость откуда-то... ещё?

— Я и сам разбираюсь в этом прямо сейчас, — философски ответил я, глядя в темное окно на проносящиеся мимо сугробы.

На этот раз он принял ответ без особого раздражения.

— Одно я понял точно, — задумчиво произнес Серго, глядя на профиль водителя через стекло. — Запирать вас в тесный инженерный ящик к осциллографам — это преступление против здравого смысла. Если, конечно, весь ваш сегодняшний героизм — не часть замысла по внедрению.

— Будь это так, я всё равно бы вам в этом не признался.

— Если я когда-нибудь узнаю, что это так… — мягко добавил Серго, не закончив фразу, но в его тоне прозвучала сталь.

Я усмехнулся:

— Что тогда? Сдадите меня людям вашего отца? Или в одну из тех спец-лабораторий на Урале?

Он посмотрел на меня с легкой, почти хищной улыбкой человека, знающего государственные тайны.

— Вы думаете, правительству СССР так легко навредить, Петров? Вы думаете, вы первый, кто обладает... нестандартными физическими данными? Кем бы вы ни были, поверьте, Иосиф Виссарионович был величайшим параноиком в истории. Он давно предвидел угрозы, неподвластные обычной логике. В этой стране есть противовесы. Вещи, которые ломают законы физики, чтобы убивать тех, кто нарушает законы природы.

Это был не просто блеф. Пульс Серго был ровным. Он говорил правду. По крайней мере он в это верил.

Я сомневался исключительно в эффективности этих «противовесов». Иначе почему так легко мог прослушать кремль или подобраться к постели вождя?

Впрочем, Серго знать об этом было необязательно.

— Приму вашу откровенность к сведению, — серьезно ответил я.

— Вот и отлично, — Серго удовлетворенно кивнул и отвернулся. — Это знание вам пригодится там, куда мы завтра отправимся.

Я удивленно поднял бровь.

— Куда именно?

— На Красную площадь.

— В правительственный сектор? Прямо на похороны Вождя? Зачем я вам там понадобился?

— Похороны — это лишь декорация, — ответил Серго с циничной усмешкой. — Завтра на трибуне Мавзолея будет писаться история мира на следующие десятилетия. И после того, что я видел сегодня... я предпочитаю держать свой самый ценный и самый опасный актив на