Я - Красный сын - Николай Миронов

— Каждый сильнее предыдущего?

— Верно.

— Привязка к дозе сохранилась?

Муромцев замолчал на секунду. Вопрос ему не понравился — не потому, что был глупым, а потому, что бил в то место, которое он сам уже пытался прикрыть словами.

— В том-то и дело, юноша. Сначала была. Теперь почти нет. Сегодняшний пик начался вообще без подачи излучения.

Серго резко посмотрел на него.

— Вы мне этого не говорили.

— Потому что я сам не был уверен до последнего часа, — сухо ответил Муромцев. — Аппаратура проверена. Состав персонала тот же. Режим закрытый. Внешних факторов нет.

Я кивнул.

Шесть суток. Нарастание. Потеря привязки к дозе. Внешний раздражитель. Излучение.

Картина начинала складываться. И вырисовывалась она крайне неприятная.

«А они нашли ему довольно любопытное применение».

Муромцев с лязгом распахнул тяжёлую гермодверь, и мы вошли в просторную наблюдательную комнату.

За толстым двойным бронестеклом находился зал, похожий одновременно на операционную, тюремную камеру и инженерный стенд. В центре — массивное металлическое кресло с кожаными ремнями и стальными фиксаторами. Рядом гудели стойки с приборами, нервно подрагивали стрелки самописцев, змеились кабели, стояли баллоны с кислородом. С потолка били два хирургических прожектора. У стены жались трое врачей и двое автоматчиков, явно чувствовавших себя здесь лишними мишенями.

В кресле сидел человек.

Вернее, бугристая гора мышц, которая ещё недавно была человеком.

Крупный мужчина лет тридцати пяти, с коротко остриженными под ноль волосами и покрытым шрамами телом бывшего фронтовика. Кожа приобрела мертвенно-серый оттенок и была мокрой от пота. Мышцы на руках и шее ходили под кожей странными волнами, словно жили отдельно от скелета.

Сердце билось неровно, но с такой мощью, что я слышал гулкие удары даже через стекло. Кости пока были целы. А вот мозг — нет. В нейронах шла настоящая электрическая буря, постепенно стиравшая личность.

На вздымавшейся груди были закреплены датчики. На толстых запястьях — стальные фиксаторы. Один из них уже начинал гнуться.

«Хм? А вот и оно».

В дальнем затемнённом углу зала, за передвижным свинцовым экраном, стоял небольшой лабораторный контейнер. Тяжело экранированный, но не идеально. Через микроскопический зазор в защите наружу просачивался слабый, пульсирующий фон. Я чувствовал его кожей и костями — тонкий, мерзкий «ток», от которого мир становился ещё на полтона глуше.

Однако.

«Странно».

Врачи у стены не выглядели людьми, которые каждый день получают смертельные дозы облучения. Муромцев стоял слишком спокойно для учёного, держащего рядом открытый источник излучения. Значит, дело было не в привычной гамме. Не в том излучении, от которого у людей выпадают волосы, чернеет кровь и через неделю отказывают внутренности. Советские специалисты могли не понимать природу минерала, но грубую лучевую болезнь они бы заметили.

Для них может быть, но для меня жуткий холод под рёбрами. Очень похожий на полузабытое ощущение из прошлой жизни, когда тебя начинает морозить при простуде. Только здесь холод шёл глубже, проникая в каждую клетку, и словно пожирая из них накопленную энергию солнца.

— Кто он такой? — спросил я.

Муромцев вопросительно посмотрел на Серго. Тот коротко кивнул.

— Старший сержант в отставке, — сухо ответил профессор. — Доброволец программы. Тяжёлые осколочные ранения, высокая устойчивость к болевому шоку, подходящая наследственная картина для перестройки. По официальным документам умер от осложнений в госпитале ещё в прошлом году. Что было бы недалеко от правды, если бы мы не ввели сыворотку.

— Удобно, — хмыкнул Серго.

— Для передовой советской науки — несомненно.

Серго брезгливо поморщился, но промолчал.

— Что конкретно вы с ним сделали? — спросил я, изучая приборы и продолжая краем глаза сканировать испытуемого.

— Ввели экспериментальный препарат, — сказал Муромцев. — Основная задача — форсированная регенерация, повышение мышечной плотности и устойчивости тканей к предельным нагрузкам.

— А катализатор?

Профессор резко прищурился.

— С чего вы решили, что он есть?

Я кивнул в сторону дальнего угла зала.

— Отдельный контейнер за свинцовым экраном. Самостоятельная вытяжка. Приборы контроля, которые не относятся ни к кардиограмме, ни к энцефалограмме. Для простого химического протокола это избыточно. Вы явно стимулируете реакцию, что и привело к проблемам. Для этого я здесь, не так ли?

Муромцев впервые посмотрел на меня с настоящим интересом.

— Какой наблюдательный молодой человек.

Серго хмыкнул.

Я спокойно продолжил:

— Что это такое? Не похоже на обычный поток гамм-квантов. Где вы взяли это вещество?

Муромцев скривил губы. Серго бросил на него короткий взгляд.

— Отвечайте.

Профессор неприятно улыбнулся.

— Да. Вы, несомненно, правы. Препарат сам по себе даёт ограниченный эффект. Но под воздействием одного специфического образца перестройка тканей ускоряется в разы.

— Образца чего?

Профессор сделал паузу. Не театральную — проверочную. Он явно решал, сколько мне можно знать. Не удивительно, ведь для него криптонит явно был дороже любого бриллианта.

Серго решил за него:

— Отвечайте.

— Внутри контейнера находится малый фрагмент вещества из Тунгусского сектора, — наконец сказал Муромцев. — Из того, что осталось от основного тела после первой закрытой экспедиции. В земной природе подобного минерала мы не встречали.

Я не подал вида, но внутри похолодело.

«Так вот оно что».

Я был слеп. Даже несмотря на наличие явных данных. Но, я не подумал, что произойдёт искажение времени. Метеорит явно упал раньше, чем моя капсула.

Мда, я, наверное, просто недостаточно подозрительный. И это едва не стоило мне всего!

Я видел упоминания о Тунгусском секторе, странной породе и закрытых экспедициях. Но одно дело — читать сухие отчёты. Другое — стоять в нескольких десятках метров от осколка мира, в теории связанного с моим собственным.

Или с одной из его версий.

«Докризисная?»

Мысль была неприятной. В старых версиях этой вселенной законы силы, материи и самой истории работали куда безумнее, чем в привычном мне «Красном сыне». Там один-единственный криптонец мог быть не просто стратегическим оружием, а фактором космического масштаба. А значит, и угрозы за пределами Земли могли оказаться несоразмерно страшнее обычного Брейниака. Хотя и тот, если вспомнить, был чудовищно опасен.

Анти-Монитор.

Само имя всплыло в памяти как чёрная дыра.

Я тут же отсёк эту мысль. Делать выводы по одному осколку было глупо. Но теперь я хотя бы знал, в какую сторону смотреть дальше.

— Он радиоактивен? — спросил я.

Муромцев словно ждал этого вопроса.

— Не совсем. По крайней мере, нам не удалось обнаружить стойкого вредного воздействия на здоровых людей. При прямом контакте