Я - Красный сын - Николай Миронов

подошёл к созданию живых радаров, способных чувствовать криптонскую природу. И что основной массив этого минерала опаснее любого секретного ядерного оружия, потому что эти люди даже не знают, против кого он может однажды сработать.

Но ни слова из этого не должно было оказаться на бумаге.

Я написал только то, что мог доказать научно, не привлекая к себе внимания.

«Третий цикл привёл к критическому снижению порога чувствительности тканей. Привязка к дозе нарушена. Остаточное воздействие возможно через загрязнённые поверхности, общую вентиляцию, инструмент и одежду персонала. Продолжение протокола без полной изоляции грозит срывом остальных объектов. Муромцеву временно запретить прямое воздействие материалом до проверки камер, фильтров и личного состава».

Жаль, я не мог написать, что лучший путь — уничтожить материал и сжечь всё связанное с ним дотла.

Серго забрал лист ещё до того, как чернила полностью высохли. Прочёл быстро. Потом перечитал медленнее, вникая в суть.

— Но вы не написали, почему объект повернул голову и смотрел на северный коридор.

— Верно. Потому что не знаю причину.

— Не знаете, или просто не хотите писать?

— В официальном документе это одно и то же. Да и ваш Аристарх и его фокусы — не моя забота.

Он хмыкнул, признавая мою правоту, и не стал спорить.

Вскоре после этого он позвонил отцу, и слова того можно было свести к одному — «Хочу его видеть».

— Через час. Успеете привести себя в порядок, — добавил Серго, положив трубку.

— Я так плохо выгляжу?

— Скорее, слишком хорошо для человека, который не спал всю ночь, стоял в метре от опытов Муромцева и только что написал заключение, по которому этого садиста могут лишить половины его любимых «игрушек».

— Я это учту.

— Учтите лучше другое, — Серго аккуратно положил лист в папку с гербом. — Отец будет спрашивать далеко не только о Муромцеве.

— Разумеется.

— И не пытайтесь казаться ему умнее, чем нужно.

— Боюсь, уже слишком поздно.

Серго посмотрел на меня с таким видом, будто хотел сказать что-то очень резкое, но в последний момент передумал.

— Да… Вот именно.

*

Машина свернула к правительственному особняку на тихой, ничем не примечательной улице, где все окна выглядели одинаково плотно закрытыми шторами, а случайных прохожих не было вовсе. Высокий забор, вычищенный до блеска двор, двое крепких парней у ворот, один у внутренней двери. Ни вывески, ни лишней суеты.

Тот самый дом на Малой Никитской. В моём времени у этого адреса была дурная слава.

Документы на входе никто даже не спросил. Это было отдельным, весьма красноречивым знаком.

Затем я оказался в просторной приёмной. У стены за столом сидел офицер с таким мрачным лицом, будто его всю ночь заставляли читать плохие новости и лично докладывать их людям, которые категорически не любят плохих новостей. При виде Серго он молча поднялся, распахнул тяжелую дверь в кабинет и сразу отвернулся к своим бумагам.

Лаврентий Павлович Берия сидел за широким рабочим столом. Без правительственной торжественности. Без лишнего театра. Тёмный строгий костюм, блестящее пенсне, несколько раскрытых папок справа, стакан остывшего чая в подстаканнике слева. Накопленная усталость у него была такая, что обычный управленец давно бы начал совершать фатальные ошибки просто от недосыпа. Но Берия не выглядел рассеянным. Скорее наоборот — всё лишнее и человеческое в нём будто выгорело за эти дни, оставив только холодную, расчетливую рабочую машину.

— Иван Петрович, — сказал он вместо приветствия. — Садитесь.

Серго остался стоять у стены, словно адъютант. Я спокойно сел в предложенное кресло.

Берия прочитал мою рукописную записку быстро. Без эмоций на лице. Потом аккуратно положил её на стол и постучал коротким пальцем по верхней строке.

— Хорошо пишете.

— Спасибо.

— Это не комплимент, мальчик. Человек, который хорошо пишет служебные записки, обычно прекрасно понимает, что именно нельзя в них писать.

Серго у стены едва заметно повернул голову. Я же подавил улыбку.

— Если технический документ перегрузить догадками, то он станет бесполезен для принятия оперативных решений.

— Верно. Поэтому сейчас я не разбираю документы, а прямо говорю с вами.

Он снял пенсне, тщательно протёр стёкла платком и снова водрузил на переносицу.

— Итак. Что произошло у Муромцева?

— Сбой протокола.

— Это я знаю. Что там произошло на самом деле?

Прямой вопрос. Неприятный. Но не смертельный.

— Муромцев в своих амбициях полез дальше, чем понимал, — ровно ответил я. — Его препарат сделал человеческие ткани аномально восприимчивыми к Тунгусскому материалу. После третьего цикла они перестали возвращаться в исходное биологическое состояние. Дальше любой, даже самый ничтожный остаточный фон в помещении начал работать как мощнейший раздражитель. Не говоря уже об основном теле минерала, фон которого накрывал весь объект.

— Допустим. Для обычных людей этот материал опасен?

— Судя по всему, нет. Иначе его давно бы намертво похоронили в свинце и боялись трогать руками. Муромцев бы точно пострадал первым. Хотя, я не могу исключать накопительного эффекта спустя годы. Но настоящая опасность начинается только там, где человек уже искусственно изменён.

— Или там, где человек сам по себе… необычен?

В кабинете вдруг стало тихо. Серго у стены не шевельнулся. Берия смотрел сквозь линзы прямо на меня, ожидая реакции. Я выдержал паузу, не отводя взгляда.

— Всё необычное крайне опасно проверять одним и тем же способом, Лаврентий Павлович.

— Вы уклоняетесь от ответа.

— Всего лишь проявляю осторожность.

— В этих стенах это разные слова для одного и того же действия.

— Но не всегда.

Он коротко хмыкнул. Не раздражённо. Скорее, сделал мысленную пометку, что мой ответ принят, но вопрос не закрыт. Впрочем, он наверняка знал, что так и будет. Поэтому легко вернулся к теме.

— Профессор Муромцев считает, что вы вмешались в его эксперимент слишком рано, и требует вашего «покаяния».

— Моего покаяния? Забавно. Но его можно понять. Муромцев хотел сохранить опыт любой ценой.

— А вы?

— Я хотел сохранить весь секретный блок. Нет нужды растрачивать ресурсы ради прихоти одного человека.

— Разумные слова, Иван. Но что вы скажете про человека в кресле? По-вашему, объект важнее его несчастной жизни?

Берия действовал безжалостно. Такой вопрос поставил бы многих в тупик. Кто-то предпочёл бы рискнуть всем ради сохранения чужой жизни, а кто-то хладнокровно бы над этим посмеялся. Однако, примерно понимая мышление Берии, я точно знал, что нужно ответить.

— Ему уже было не помочь. Блок и