Не тот Хагрид - Алексей Савчук

Сложно было не поддаться такому разделению миров на "наш" и "их", когда самый главный и значимый человек в моей жизни — отец — постоянно на это указывал. Пусть он это делал и не со злым умыслом, а просто в силу устоявшихся представлений и привычек магического сообщества. Когда мы шли по обычной улице, он говорил вполголоса: "Маглы не должны видеть магию", "Осторожнее, здесь много маглов", "В магловском мире другие правила". Это не было презрением или высокомерием — скорее осторожностью, элементом обучения, привычкой соблюдать Статут секретности. Но эффект был тем же: постоянное напоминание о границе между двумя мирами, о том, что мы — особенные, отличающиеся, другие.

Окружающие условия нашего проживания лишь подтверждали это разделение. Мы жили в лесу, вдали от магловских деревень и городов, в доме, где висели магические картины и колдофото, где на полках стояли зелья, где каждый предмет нес в себе отпечаток волшебства. Когда мы выбирались в магловский мир, это было словно посещение чужой территории, где нужно было вести себя осторожно, скрывать истинную природу, притворяться. А когда возвращались домой или отправлялись в Косую аллею, наступало облегчение — мы снова среди своих, среди тех, кто понимает, кто видит мир таким же, каким видим его мы.

Я осознавал это разделение, видел, как оно укрепляется в моем сознании, и не мог противостоять ему полностью. Потому что жить в двух мирах, постоянно балансируя между ними, означало принять правила обоих, а правила магического мира были просты: маги и маглы — разные. Не лучше или хуже, но разные. И эта разница должна оставаться скрытой, защищенной и неприкосновенной.

Может быть, в будущем я смогу изменить это отношение, стереть границы, построить мосты между двумя мирами. Но пока что, в свои детские годы, в теле полувеликана, живущего в лесу и только начинающего понимать законы магического общества, я просто принимал реальность такой, какая она была. И реальность эта говорила на английском и делила мир на магов и маглов.

Однажды вечером мы сидели у огня, и я продолжал постигать этот удивительный мир. Наша скромная домашняя библиотека, состоявшая из нескольких десятков фолиантов, была моим главным источником знаний после отца.

— Папа, а кто главный у волшебников? — спросил я, отрываясь от книги со сказками.

— Ну, главный у нас Министр магии, — ответил отец. — Он работает в Министерстве, это такое наше правительство.

— А он все решает один?

— Нет, конечно. Ему помогают заместители, начальники отделов. Есть еще и Визенгамот. Это наш верховный суд. Они и законы принимают, и судят самых опасных преступников.

— А кто сидит в этом… Визенгамоте?

— О, там самые уважаемые люди, — вздохнул отец. — Главы древних родов, лорды… Малфои, Блэки, Лестрейнджи… Они очень гордятся своей чистой кровью и входят в так называемый список "Священных двадцати восьми". А есть и другие древние роды, как Поттеры, которые на эту чушь не обращают внимания. Или делают вид, что не обращают.

Слово «Поттеры» прозвучало как тихий колокол, но в моей голове оно вызвало оглушительный набат. Поттеры. Джеймс и Лили. И их сын, Гарри. Мальчик, Который Выжил. Мальчик, который выжил потому, что его родители — погибли.

Размышлял я долго.

Поттеры. Их смерть была лишь началом, лишь частью будущих страданий и потерь. Лонгботтомы, доведенные до безумия. Сириус Блэк, запертый в Азкабане на двенадцать лет за преступление, которого не совершал. Римус Люпин, обреченный на жизнь изгоя. Бесчисленное количество безымянных жертв Второй Мировой и двух британских магических войн имени Воландеморта.

И все это казалось таким далеким. Для меня, снова оказавшегося в детстве, моя нынешняя жизнь была похожа на личную, идеальную сказку. Вокруг простирался удивительный, полный чудес волшебный мир, а рядом был человек, который отдавал всего себя заботе обо мне. И зачем рушить все это?

Мир за пределами этого лесного рая другой— уродливый, тревожный, предвоенный. И это знание рождало главный вопрос: нужно ли мне пытаться что-то в нем изменить? Имею ли я право нарушить уют своей сказки ради спасения мира, который мне пока чужд?

И вот она, передо мной во весь рост встала главная дилемма попаданца. Знание — это не только сила, но и ответственность. Должен ли я вмешиваться? Могу ли я, имею ли право менять будущее, пусть даже такое мрачное? Что, если мои действия сделают только хуже? Эффект бабочки, парадокс убитого дедушки — все эти теоретические страшилки из фантастических романов теперь стали моей личной, вполне реальной проблемой.

Мысли метались в голове. Можно ли предотвратить Вторую мировую? Написать анонимное письмо Сталину? Рузвельту? Черчиллю? В Министерство магии? Дамблдору или самому Гриндевальду? Бред. Кто поверит малолетнему ребенку, пусть даже и полувеликану? Тем более полувеликану. И как вообще это сделать из лесной глуши? С грядущей мировой войной с моей нынешней позиции сделать что-либо было практически невозможно. Пока что.

Но британские магические войны… это другое. Их источник был локализован. Возможно, все дело в одном-единственном мальчике. Возможно, достаточно не дать ему озлобиться. Не дать развиться его паническому страху смерти, который в итоге и толкнул его на путь создания крестражей. Если спасти его душу, можно спасти и всех остальных.

Это казалось более реальной, более достижимой целью. А там, глядишь, если удастся изменить судьбу магической Британии, появятся ресурсы и возможности повлиять и на что-то большее. В конце концов, Гитлер придет к власти только в тридцать третьем и история магических тварей тоже еще впереди. Время еще есть. Может и на эту историю тоже удастся повлиять.

Глава 5. Вопросы и предсказания

Сумерки сгущались быстро, как это бывает в осенью. Мы с отцом неспешно брели домой по знакомой лесной тропе, хотя оба хорошо понимали, что могли бы одним щелчком трансгрессировать и прямиком к порогу хижины. Однако, словно договорившись без слов, мы выбрали пешую прогулку — нужно было растрясти плотный ужин, дать мыслям устояться и вдохнуть темно-пряный запах сырых листьев и хвои. День выдался удачным — мы распродали все товары, хорошо пообедали в местной таверне, где отец выпил кружку темного эля и пару рюмок ягодной наливки. А наш десерт в виде грушевого пирога скрасил местный парнишка, виртуозно игравший на скрипке. Отец, растроганный его талантом, щедро угостил музыканта обедом и выпил еще пару рюмок, после чего был в совершенно прекрасном настроении, напевал что-то под нос и рассказывал забавные истории о покупателях.

Я шел рядом, нагруженный покупками в заколдованной сумке, и