Рассвет русского царства. Книга 6 - Тимофей Грехов

а не измену творить. Не буду я в Великого князя стрелять, и в своих не буду». Костромской за саблю хвататься начал, орал, что, мол, если сейчас не ударим, то завтра нас всех на кольях рассадят. Но Ярослав упёрся. Сказал, что будет ждать гонцов от Ивана Васильевича. Хотел сдаться, поговорить…

Я закрыл глаза.

Вот оно что.

Выходит, если бы Ярослав поддался на уговоры, если бы дал команду моим пушкарям… Мои орудия, учитывая расстояние, и впрямь могли разнести ставку Великого князя в щепки. И тогда крови было бы столько, что река Москва покраснела бы.

— Спасибо, что рассказали, — произнёс я. Мы посидели ещё немного, глядя в огонь. А потом я ушёл спать и проспал до обеда.

Открыв глаза, я почувствовал тревогу. Неспокойно было на душе, и я хотел понять почему. Поэтому, пообедав, я подошёл к Богдану.

— Надо узнать, что дальше будет, — сказал я. — Не нравится мне эта тишина.

— Ты куда собрался? — спросил Богдан.

— К Пронскому. Надо узнать насчёт смотра. Будет ли он продолжен, или разгонят всех к чертям собачьим.

Я снова сел на коня и, взяв с собой только Семёна, направился в сторону основного лагеря.

Уже на подъезде я почувствовал неладное. Когда я въехал в пределы лагеря, меня никто не остановил, но провожали такими взглядами, что хотелось проверить не горит ли на мне шапка.

Вскоре, оставив Семена у коновязи, я подошел к шатру Дмитрия Андреевича Пронского. Стража, узнав меня, расступилась без лишних вопросов. Так я понял, что, судя по всему, о моём появлении уже успели доложить.

Я откинул тяжелый полог и переступил порог.

Пронский сидел за походным столом, устало потирая виски. Вид у него был, мягко говоря, помятый. Видимо, он не успел поспать, в отличие от меня.

Я сухо поклонился, так сказать без подобострастия. Не то чтобы мы успели стать врагами с новоиспеченным воеводой, но его резкость на Девичьем поле, те обвинения, которыми он бросался, осадочек оставили крепкий. Спасало его в моих глазах лишь то, что он старался мне помочь, когда Ярослава задерживали.

— Здрав будь, боярин, — произнес я ровным голосом.

Дмитрий Андреевич поднял на меня взгляд. Я ожидал увидеть в его глазах прежнюю надменность или злость, но, к моему удивлению, ничего подобного там не было.

— И ты, Строганов, здравствуй, — отозвался он. — Проходи, садись. В ногах, как говорится, правды нет.

Он кивнул на стул напротив и, немного помедлив, я сел. Тут же к нам подошёл слуга и поставил передо мной серебряный кубок, после чего наполнил его темным вином из кувшина.

Пронский взял свой кубок, посмотрел на него и сделал большой глоток.

— Мы не смогли с тобой толком познакомиться, Дмитрий Григорьевич, — начал он, глядя куда-то в сторону. — Всё на бегу, всё на крике…

— Времена такие, — осторожно ответил я.

Пронский усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

— Времена… — протянул он. — Знаешь, Строганов, когда Иван Васильевич смотрит на тебя ледяными глазами и говорит, что от поимки убийцы зависит твоя жизнь… Когда он прямо заявляет, что если виновный не будет найден, то полетят головы тех, кто допустил бардак… — Он сделал паузу, крутя кубок в пальцах. — В общем, Великий князь слов на ветер не пускает. И я, признаться, испугался.

Я посмотрел на него другими глазами. После этих слов Пронский стал мне более понятным, и я уже не так сильно испытывал к нему раздражение.

— Наверное, я тебя понимаю, Дмитрий Андреевич, — сказал я, и это была правда. Сам не раз бывал в шкуре, когда от результата зависит всё. — Страх плохой советчик, но хороший погонщик.

— Хорошо сказал, — усмехнулся он.

Мы чокнулись, и залпом выпили содержимое кубков. У меня сложилось впечатление, что таким образом мы с ним только что выпили за мировую.

— Что будет дальше? — после спросил я, ставя кубок на стол. — С Ярославом?

Пронский посмотрел на меня долгим взглядом.

— Не знаю, — честно ответил он. — По идее, Ярослав виноват и, давай смотреть правде в глаза, виноват сильно. Увести полк, угрожать оружием своим же… За такое по головке не гладят. Измена это, как ни крути.

Он вздохнул, наливая себе еще.

— Но, — продолжил он, — сами события, вызвавшие всё это… Страх за жизнь, ложное обвинение, убийство дядьёв… В общем, всё не столь однозначно. Глеб сознался, и это меняет дело. Ярослав не убийца, а по сути, жертва обстоятельств. Но и не герой. Поэтому всё будет зависеть от настроения Великого князя. И от того, кто и что будет нашептывать ему в уши в ближайшие дни. — Пронский тяжело вздохнул. — Жаль, что отца его тут нет. Но я послал ему гонца ещё до того, как всё закончилось. Будем надеяться, что князь Бледный успеет вовремя.

Я удивленно посмотрел на Пронского.

— Зачем ты это сделал?

— Будь на месте Ярослава мой сын, я бы очень хотел, чтобы кто-то поступил точно также. Ибо дети остаются детьми, и порой от роковой ошибки их могут уберечь только родители.

Я покачал головой, и сам немного подлил себе в кубок вина.

— Выпьем за это, — и раздался звон кубков.

— А что с остальными? — задал я следующий вопрос, который мучил меня не меньше. — С Ратибором?

Лицо Пронского помрачнело, и он отвел взгляд.

— Ещё ночью был схвачен Ратибор, — произнес он тихо. — Как отец убийцы… как глава рода…

— Ты думаешь, он знал? — спросил я. — Знал, что Глеб собирается зарезать Шуйских?

— Неважно, что я думаю, — отрезал Пронский. — Важно, что думает Иван Васильевич. А он, наверняка, видит в этом заговор. Род Ряполовских поднял руку на Шуйских, на опору трона. Такое не прощают.

— И что его ждет?

Пронский поднял на меня тяжелый взгляд.

— Он казнит Ратибора, я уверен в этом. Голову ссекут, а может, и четвертуют для острастки. Иван Васильевич сейчас в гневе, а в гневе он страшен. Отец отвечает за сына, Строганов. Таков закон.

Мне оставалось только кивнуть.

Как бы дико и несправедливо это ни звучало для меня, человека из двадцать первого века, здесь это было нормой. Родовая ответственность, так сказать, система сдержек и противовесов, написанная кровью. Наказанию подвергались не только виновные, но и вся родня, особенно в делах об измене. Выкорчевывали под корень, чтобы не было кому мстить.

— И не только Ратибора взяли, — добавил Пронский, добивая меня окончательно. — Арестовали и Любаву, жену его, и слуг ближних, кто при них был. Всех в железо и под стражу.

Мне стало по-настоящему страшно. Любава… мудрая, добрая женщина, которая на свадьбе была мне посаженной матерью. Она-то в чем виновата?