Синдром героя - Василий Анатольевич Криптонов

Русалку, пытавшуюся угробить Серебрякова, я до смерти не забуду. Помнил даже и то, что была она, собственно говоря, Иоановна, за давностию лет, но, разумеется, её пришлось переучить на упрощённый вариант, чтобы лучше соответствовала эпохе.

— Прекрасно помню вашу невесту. С ней что-то случилось?

— Как я уже и говорил, Александр Николаевич, вы себе такого даже и представить не сможете… Я надеюсь, господа нас извинят? Я бы хотел, чтобы этот разговор прошёл тет-а-тет. Сделайте одолжение, Александр Николаевич, давайте с вами пройдёмся в одно место…

Глава 5

Принцесса Парвати

Прасковья Ивановна, бывшая русалка, бывшая возлюбленная далёкого предка Вадима Игоревича, бывшая утопленница, бывшая монахиня, в общем, как Остап Бендер, имеющая в багаже великое множество профессий, на сегодняшний день действительно числилась официальной невестой Серебрякова. О том, что у них всё серьёзно, я узнал ещё в Индии. Мы с Серебряковым осматривали буддийский храм, пока Танька с Прасковьей где-то рядом изучали пёстрое содержимое многочисленных прилавков уличных торговцев. Тут-то он и раскрыл мне душу.

— А вас нисколько не смущает то, что она искренне пыталась вас убить? — спросил я о том, о чём не мог не спросить человек, претендующий на то, чтобы быть нормальным, адекватным и одобренным обществом.

— Нисколько. — Серебряков и усом не шевельнул. — Мы с вами, если помните, однажды тоже чуть друг друга не убили, что не помешало нам сделаться друзьями.

Я вспомнил ту ужасную недодуэль, ничем не закончившуюся исключительно благодаря случаю, и содрогнулся. Потом вспомнил, как Дармидонт по приказу Фёдора Игнатьевич душил меня подушкой. И как в итоге и сам Дармидонт оказался ничего таким старичком, и Фёдор Игнатьевич вполне себе свой человек. Вспомнил — и принял доводы Серебрякова. Действительно, подумаешь, мелочь какая — убить пыталась.

— К тому же она ничего такого не помнит! — продолжал накидывать аргументы Вадим Игоревич.

— Ну да, амнезия и в суде служит оправдывающим обстоятельством…

— Смейтесь-смейтесь. А между прочим, Прасковья Ивановна весьма любопытна до путешествий.

— Да, я заметил. Вон в какую даль за вами отправилась.

— Что означает: этому пороку мы с нею сможем предаваться вместе.

— Одна беда: матушка ваша расстроится.

— Отчего же?

— Бесприданница, безродная, да и, строго говоря, вовсе не существующая, согласно отсутствующим на неё документам девушка.

— Ну, документы — это дело лёгкое, это мы сделаем. А что до остального…

На этом Серебряков замолчал и погрузился в глубочайшие размышления, из которых я не стал его выдёргивать.

По возвращении, после очередного выматывающего путешествия в жарком и душном поезде, Серебряков ввёл невесту в дом. Буквально. Что там, в доме, происходило — я не был в курсе. Диль шпионить не посылал, это было неприлично, когда речь заходила о друзьях, поэтому я лишь питался доходящими до меня крохами информации.

Согласно этим крохам, Прасковья поселилась в не то купленном, не то арендованном для неё домике. Этот жест был разумным и дальновидным и вовсе не означал категорический отлуп невесте. Тут у нас всё-таки не аниме, где когда на тебя падает загадочная девушка, ты оставляешь её у себя в комнате, чтобы периодически получать всякие милые эротические недоразумения. Тут свет, общество, репутация, законы, в конце концов. Ну нельзя просто так привезти домой абы кого и жить без венчания.

Родилась официальная версия, что Прасковья — русская по происхождению, но родившаяся в Индии девушка. Родители её, политически несознательные, в поисках романтики по юности покинули Отечество и осели в Бомбее. Где и родили девушку, которую назвали Парвати, но на русский манер кликали Прасковьей.

За время путешествия Прасковья успела хорошо загореть (как, впрочем, и Татьяна), так что внешность не опровергала сказанных слов. Также легко было объяснить, почему речь Прасковьи звучит порой не совсем привычно для нашего слуха. Не имела родной языковой среды, мало практиковалась, всё больше брала из старинных книг в родительской библиотеке.

По романтической легенде Серебряков её вообще буквально спас за мгновение до того, как она обрила бы волосы, чтобы навеки присоединиться к ордену странствующих монахов-шраманов. Горячим русским сердцем Серебряков сохранил несчастную от просветления и Нирваны и вернул её в лоно сансары, за что она была ему чрезвычайно благодарна.

Кстати говоря, Кирилл Аляльев, когда выслушал всё это вот в ровно таких же выражениях, помолчав, сказал:

— Не знаю, что там в действительности случилось, но если всё это правда, то я бы на её месте Серебрякова убил.

Буддизма Аляльев, конечно, не принимал в глубине души, но относился с уважением и не любил попыток профанации.

С ходом времени слухи множились, биография Парвати-Прасковьи обрастала подробностями. Потихоньку выяснилось, что лишь её почтенная матушка была русской, а отец — индийцем, да не простым. Собственно говоря, Парвати — фактически индийская принцесса, то есть, с родословной у неё всё в полнейшем порядке. Поскольку в просвещённых кругах Белодолска никто толком не понимал, что представляет собой политическая жизнь Индии, принцессу Парвати проглотили, не поморщившись. Ну мало ли, бывает. Принцесса и принцесса. Повезло Серебрякову, что тут скажешь. Ещё и богатства родовые приумножит от этого брака.

И вот, сегодня я был впервые официально введён в дом его невесты. Приехали в серебряковском экипаже, за штурвалом сидел какой-то левый кучер, не Анисий. Что характерно, дверной замок Вадим Игоревич отпер своим ключом, даже не постучал для приличия. Мы вошли в тёмную, мрачную прихожую. Серебряков стукнул по закреплённому на стенке амулету, и загорелись мои алмазики, освещая обстановку: старинный шкаф, этажерку для обуви, вешалку для шляп, куда мы пристроили свои две.

— Идёмте.

— Вадим Игоревич, я искренне надеюсь, что в итоге нашего пути нам не придётся заворачивать в ковёр тело.

— Я полностью разделяю ваши надежды, Александр Николаевич.

Тон его, впрочем, был замогильным.

Домик был одноэтажным. Мы подошли к двери, которая, судя по логике, должна была вести в спальню. И тут Серебряков деликатно и тихонечко постучал.

— Войдите, — послышался с той стороны глухой голос.

Серебряков посмотрел на меня грустным взором.

— Мужайтесь, Александр Николаевич. Вам потребуется вся ваша стойкость, чтобы выдержать это зрелище.

И открыл дверь.

Мы вошли в маленькое помещение, бо́льшую часть которого занимала кровать. По логике проектировщика и дизайнера — спальня есть спальня, тут спать надо, а больше нефиг делать. Единственная обитательница, впрочем, не спала. Она сидела на кровати в позе индийской монахини с полотенцем на голове.

— Какой ужас, — сказал я на всякий случай.

Не увидев ни крови, ни внутренностей, я начал испытывать лёгкие оптимистические позывы, которые пока считал за благо утаить. Очень уж похоронно выглядел Серебряков.

— Радость