Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

Во входную дверь постучали. Три раза, громко, настойчиво. Мы переглянулись. Петр мгновенно оказался у стены, справа от двери, а моя рука скользнула в карман брюк, привычно нащупывая «Браунинг». Я шагнул в прихожую.

— Кто там? — спросил я по–немецки.

— Соседка! — из–за двери раздался женский голос, говорящий по–немецки с сильным акцентом. — Откройте, герр офицер, я пирог принесла!

Я вопросительно посмотрел на Петра. Тот кивнул, и я открыл дверь.

На пороге стояла женщина. Лет сорока, полная, краснощекая, в цветастом фланелевом халате, поверх которого был накинут пуховый платок. В руках она держала блюдо, накрытое белым полотенцем, от которого вкусно пахло сдобой. Лицо у нее было круглое, добродушное, с маленькими, любопытными глазками, которые так и бегали по мне, по прихожей, по Петру, появившемуся в дверях спальни.

— О, господи! — всплеснула она руками, увидев Петра. — Какой большой! Настоящий германец! А я думала, тут один офицер, а их двое! Ну, здравствуйте, здравствуйте, соседи!

Она говорила по–немецки, но с таким чудовищным акцентом, что я с трудом разбирал слова.

— Добрый вечер, фрау… — начал я.

— Пани Ядвига! — перебила она меня. — Я пани Ядвига. Живу рядом с вами, квартира шесть. Я работаю в комендатуре машинисткой и мне сказали, что в пустующую квартиру заедет молодой офицер. А новые жильцы — это хорошо, это порядок, это не какие–нибудь… — она понизила голос и оглянулась, словно боялась, что ее услышат. — Не те, кого выселили. А приличные люди, офицеры! Вот, я пирог испекла, с капустой и яйцом. Кушайте на здоровье!

Она бесцеремонно сунула мне в руки тарелку и шагнула внутрь, протискиваясь мимо меня в прихожую.

— Ой, а у вас тут и не топлено! — воскликнула она, оглядываясь. — Холодно, как на улице! Вы печку топили? Нет? А дрова есть? В подвале дрова, берите, там много, прежние хозяева заготовили, да не пригодилось им, — она хихикнула, и в этом смешке мне послышалось что–то нехорошее. — Вы берите, берите, не стесняйтесь. Это теперь всё наше, немецкое.

Она по–хозяйски прошла в гостиную, оглядела комнату.

— А мебель хорошая, — одобрительно сказала она. — Эти, — она махнула рукой куда–то в сторону фотографий, — они хорошо жили. Муж у нее был большой начальник в горсовете. И где теперь они? — она снова хихикнула.

Она говорила и говорила, не умолкая, перескакивая с темы на тему. Я стоял и слушал, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая злоба. Петр стоял в дверях, невозмутимый, как скала, но я знал — он тоже все слышит, тоже все понимает.

— А вы надолго к нам? — спросила пани Ядвига, остановившись и уставившись на меня своими любопытными глазками. — В отпуск? Раненые? Ой, бедненькие! Война — это такое горе, такое горе! Мой отец, царство ему небесное, тоже воевал, только в ту войну, еще при кайзере под Танненбергом русских бил. Моя матушка — полячка, а отец — германец. Он в германской армии унтер–офицером служил. А теперь вы русских бьете, и правильно! Зверье они, что с них взять. Я это точно знаю — двадцать лет в этой проклятой стране прожила. Каждый день освободителей ждала, и вот пришла, наконец, доблестная германская армия!

— Фрау Ядвига, — перебил я ее, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы очень благодарны за пирог. Но мы только с дороги, устали, хотим отдохнуть.

— Ах да, да, конечно! — спохватилась она. — Я понимаю, я понимаю. Отдыхайте, отдыхайте. А если что надо — спрашивайте. Я тут всё знаю, всех знаю. Мне сам комендант говорит: «Ядвига, ты наша главная помощница!» — она снова захихикала. — Я в комендатуре работаю, машинисткой. Документы печатаю, приказы, всё такое. Если надо что — подскажу, помогу. Мы ж теперь соседи, свои люди. Ну, отдыхайте, отдыхайте. Завтра зайду, может, еще чего вкусненького принесу. Спокойной ночи!

Она наконец покинула квартиру, я тщательно закрыл за ней дверь и, прислонившись спиной к стене, закрыл глаза. Пирог в моих руках все еще пах сдобой, но запах этот казался сейчас тошнотворным.

— Сука, — тихо, одними губами, сказал Петр. — Какая же сука.

— Работает в комендатуре, — ответил я. — Машинистка. Имеет доступ к документам. При этом безмерно болтлива. Через нее можно узнать много полезного.

— Да, согласен, она нам пригодится, — обреченно вздохнул Петр. — Надо быть с ней поласковей. Ладно, давай ужинать. Пирог есть, а чай?

Я прошел на кухню. Маленькая, но уютная комнатка с окном во двор. Плиты нет, вместо нее — воняющий керосином примус. Глубокая чугунная раковина с одним краном. И огромная дровяная водонагревательная колонка в углу. Петр прошел за мной, осмотрел колонку, зачем–то пощупал трубы.

— Завтра дров натаскаем, вымоемся, — сказал он, приступая к осмотру шкафчиков. — А вот и чай!

Он достал маленькую жестяную баночку, налил воды из–под крана в большой медный чайник, ловко зажег примус. Я наконец поставил на стол блюдо, которое так и держал в руках, снял полотенце. Пирог был красивый, с румяной корочкой. Я достал из рукава свой боевой нож и разрезал подарок «доброй соседки», положив по куску на тарелки с голубенькими цветочками, которые нашел в кухонном шкафу. Петя насыпал заварку прямо в кружки и залил ее кипятком.

— Приятного аппетита, — сказал товарищ, усаживаясь на табуретку.

Мы ели молча. Пирог оказался вкусным — тесто тонкое, начинки много. Но каждый кусок вставал поперек горла. Однако здоровые молодые организмы взяли своё — мы смели угощение до последней крошки.

После ужина Петр обошел квартиру еще раз, тщательно проверил все углы, заглянул за шкафы, под кровать. Потом достал из кармана «Вальтер» и положил его под подушку на кровати в детской, которая стояла ближе к окну.

— Будем спать по очереди, — сказал Петр. — Ты отдыхаешь первым. Через четыре часа сменю.

— Добро, — ответил я.

Я лег на кровать, не раздеваясь, только снял сапоги и шинель. Пружины жалобно скрипнули подо мной. В комнате было холодно — печь не топили, и мороз пробирался сквозь щели в окнах. Петр сел в кресло в гостиной, развернув его так, чтобы одновременно видеть входную дверь и окно. Положил на колени