Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

Поезд нес нас в Минск. Впереди были рестораны, казино, штабы и — где–то в глубине города — Вондерер, Павленко, Хуршед и Кофманн.

— Подъезжаем, — вдруг сказал Шпайдель, выглядывая в окно. — Минут через десять будем.

Хофмайер встрепенулся, начал собирать вещи.

— Герр лейтенант, вы не забудете? Завтра, в семь, «Норд»! Мы будем ждать!

— Не забуду, — пообещал я.

Поезд замедлил ход. За окном поползли огни вокзала, перрон, фигуры в шинелях.

— Счастливо оставаться, лейтенант! — Хофмайер протянул руку. — До завтра!

— До завтра, Генрих.

Шпайдель кивнул на прощание, и они вышли.

Мы остались вдвоем. Петр потянулся, хрустнул суставами.

— Повезло нам, — сказал он тихо. — Этот Генрих — вообще душа нараспашку. Болтать будет — заслушаешься.

— А второй?

— Второй поумнее, — Петр пожал плечами. — Но уважает фронтовиков. Это нам на руку.

Я кивнул. Мы встали, поправили шинели и ремни.

— Ну что, пионер? — Валуев посмотрел на меня. — Добро пожаловать в Минск. Начинаем работу.

Я усмехнулся и первым пошел к выходу.

Глава 3

Глава 3

4 февраля 1942 года

Вечер

Я спустился на низкий перрон по ступенькам вагона, густо покрытым черной копотью. Паровоз в голове состава издал громкий звук, похожий на полустон–полувсхлип какого–то большого зверя. Тусклые фонари едва разгоняли мрак. Пахнуло ледяным воздухом, угольной гарью и еще чем–то неуловимо чужим, немецким — вроде одеколона «Кёльниш Вассер». Вокзал оказался огромным, с высокими колоннами и лепниной под потолком. Над главным входом, там, где раньше висел портрет товарища Сталина, теперь красовался огромный флаг со свастикой, подсвеченный прожектором. Полотнище тяжело хлопало на ветру, словно живое.

— Красиво устроились, — тихо, почти беззвучно, одними губами, произнес Петр по–русски, глядя на флаг.

Мы смешались с толпой, вытекающей из вокзала. Людей было много — военные в серо–зеленых шинелях, чиновники в штатском с портфелями, и даже несколько женщин в меховых шубках и шляпках, которые выглядели на общем фоне абсолютно противоестественно, как инопланетянки. Немки шли, с любопытством оглядываясь по сторонам, громко смеясь, разговаривая между собой на берлинском диалекте, и я понял — они, скорее всего, жены офицеров, приехали навестить своих благоверных в далекой «варварской стране».

У выхода в город именно нас с Петей выловил патруль. Чем–то мы «приглянулись» немолодому фельджандарму с горжетом на груди, в сопровождении двух молодых автоматчиков. При этом солдатики скользнули по нам равнодушными взглядами, а вот старший патруля, увидев нашу парочку, «сделал стойку», как охотничий пёс.

— Документы! — вроде бы лениво бросил унтер, когда мы проходили мимо.

Я молча достал «зольдбух», протянул, Петя повторил мои действия. Фельджандарм довольно долго рассматривал удостоверения, а потом спросил:

— Давно с фронта?

— С фронта — больше месяца, а из госпиталя только утром выписались! В Минск приехали в отпуск после ранения, — ответил я. — Как догадались, что мы фронтовики?

— Здесь офицеры носят фуражки, а вы, лейтенант, в кепи! — сказал унтер, возвращая нам «зольдбухи» и козыряя. — Первым делом вам надо отметиться в комендатуре.

— А где она находится? — спросил Валуев.

— Идите вот по той улице, — унтер пальцем ткнул в начало довольно широкого проспекта. — Это Кайзерштрассе. Вам нужен дом семь, он с правой стороны. Не промахнетесь — там повсюду таблички с указателями висят.

Козырнув, фельджандарм повел своих подчиненных в поисках новой добычи.

Мы вышли на Кайзерштрассе, бывшую улицу Ленина. Здесь было по–настоящему людно. Стояли ряды легковушек, от «Мерседесов» до «Хорьхов», грузовики «Опель–блиц», мотоциклы с колясками. Дома, когда–то красивые, с лепниной и балконами, несли на себе следы войны: выбитые окна, заколоченные фанерой, ободранная штукатурка. Но тротуары были расчищены от снега, и по ним неторопливо фланировала «публика»: офицеры, унтера, просто солдаты. Многие с женщинами. Женщины были разные — некоторые одеты вызывающе ярко, накрашены, с химической завивкой, в туфлях на каблуках, которые цокали по обледенелым плитам. Другие — скромнее, в платках, но тоже с каким–то странным выражением на лицах — не то подобострастным, не то деловитым.

Военные и их спутницы громко переговаривались, ржали во весь голос, курили. В общем, вели себя как хозяева. Местные жались к стенам, торопливо проскальзывали мимо, стараясь не смотреть по сторонам. Но были и другие. Мне на глаза попался мужчина в дорогом драповом пальто с бобровым воротником, в каракулевой шапке, с тростью с серебряным набалдашником. Он разговаривал с каким–то офицером, улыбался, похлопывал его по рукаву. Рядом переминалась с ноги на ногу его спутница — молодая женщина в ярко–синем берете и длинном пальто с лисьим мехом.

Работали какие–то магазины — с вывесками на немецком. Из пекарни пахло свежим хлебом, а из кафе, двери которой «украшала» табличка «Nur für Deutsche», завлекательно благоухало настоящим кофе, и доносился женский смех и звон посуды.

— Как на Липовой улице в Берлине, честное слово, — довольно громко, чтобы услышали окружающие, сказал Петр. — Культурная жизнь!

Несколько проходящих мимо немцев оглянулись и улыбнулись при виде «фронтовика, только вчера 'вылезшего из окопа». Но улыбнулись совершенно беззлобно, словно при виде какой–то милой экзотической зверюшки.

— А ты думал, здесь будет как в деревне, — ответил я так же громко. — Немцы принесли порядок в эту глухомань.

Как нас и предупреждал фельджандарм, на углах домов висели указатели: «Zum Bahnhof» — к вокзалу, «Zur Kommandantur» — к комендатуре, поэтому найти нужное нам место не составило большого труда.

Комендатура разместилась в бывшем Горкоме — массивном здание из темно–серого камня, с высокими окнами и колоннами. Над входом — традиционный флаг со свастикой, у дверей — два часовых в касках, с винтовками.

— Пришли, — зачем–то сказал Петр, констатируя очевидное.

Я удивленно покосился на товарища — похоже, что через каменную маску спокойствия, все–таки пробилось нервное напряжение от пребывания в логове врага, в окружении этих двуногих мразей.

Мы поднялись по широким ступеням, мимо часовых, которые даже не шелохнулись, и вошли внутрь. В вестибюле было тепло и светло. Горели яркие электрические лампы под высоким потолком. Пахло мастикой для паркета, и той особенной, канцелярской затхлостью, которая бывает в любых присутственных местах, независимо от страны и власти. Справа находилось окошко с надписью «Ordonnanzoffizier». За окошком сидел пожилой фельдфебель в очках с тонкой оправой и перебирал бумажки.

— Добрый вечер, — я подошел к нему. — Нам нужно отметиться. Мы только что прибыли в отпуск.