Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

— Конечно зайдете, Беккер, — сказал Функ, откладывая документы в сторону. — Еще вопрос, господа. Ваша дивизия, двести двадцать седьмая пехотная. Где она формировалась?

— В Мюнстере, — ответил я. — В апреле сорок первого.

— Командир полка? — Функ смотрел на меня в упор.

— Оберст Фридрих Вильгельм фон Лютцов, — отчеканил я. — Погиб под Ярцево. Командование принял майор Штубер, но его тоже подстрелили… — я сделал паузу, опустил глаза. — Тяжелое ранение, эвакуирован в тыл. Не знаю, выжил ли.

— А командир вашей роты? — продолжал Функ.

— Гауптман Курт Майер, — ответил я. — Погиб на моих глазах. Мы его похоронили на окраине деревни Скачково, у старой березы. Земля была мерзлой, лопата с трудом ее брали.

Функ удовлетворенно кивнул. Он задал еще несколько вопросов — про школу, про первых учителей, про то, в каком полку служили отцы. Мы отвечали легко, без запинки. Легенды были выучены назубок, каждая мелочь, каждая деталь — вплоть до кличек соседских собак и сортов пива, которое подавали в местных пивных.

Функ выслушал наши ответы, снял пенсне, неторопливо протер стекла специальной замшевой тряпочкой, и после длинной паузы сказал:

— Что ж, господа, беседа окончена. Извините за беспокойство, но служба есть служба. Сами понимаете, мы должны быть бдительны.

— Мы понимаем, герр гауптман, — ответил я. — Вы делаете свою работу. Я бы на вашем месте тоже проверял каждого.

— Рад, что вы правильно относитесь к моей работе, Шварц, а то некоторые фронтовики начинают тут… корчить каких–то важных птиц, словно участие в боевых действиях дает им некое преимущество! — Функ встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Желаю хорошо отдохнуть в Минске. Город, в общем–то, приличный. Есть рестораны, казино для офицеров, даже кинотеатр работает. Но будьте осторожны, не ходите в одиночку после наступления темноты по окраинам. И неукоснительно соблюдайте комендантский час.

— Благодарим за заботу, — мы встали, щелкнули каблуками.

Мы спустились по лестнице, вышли на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, и я только сейчас понял, как сильно вспотел за этот час в кабинете Функа.

— Похоже, что главную проверку «при входе» мы прошли, — тихо, почти беззвучно, сказал Петр, когда мы отошли от комендатуры на безопасное расстояние. — Я уж думал, что этот гад нас на чем–нибудь подловит.

— А вот хер ему! — ответил я с нервным смешком. — Но тварь он, конечно, первостатейная, всю душу из меня вынул.

Юбилейная улица, где нам выделили жилье, находилась в центре, недалеко от того места, где в моем времени будет площадь Победы. Здесь было потише и менее людно, чем на Кайзерштрассе, зато на глаза стали попадаться немецкие парные патрули, стоящие, как мне показалось, через каждые двести–триста метров. Нас не останавливали, документы не проверяли, лишь провожали взглядами.

Дом номер тринадцать оказался большим, пятиэтажным, из красного кирпича, с аркой во двор. Правое крыло здания зияло черными провалами выбитых окон, стена была вся в сколах от осколков — следы июньских бомбежек сорок первого. Кое–где стекла заменили фанерой, наспех выкрашенной темно–серой краской.

Мы вошли в подъезд. Здесь было довольно чисто, но слегка попахивало кошачьей мочой и чем–то кислым. Дверь «нашей» квартиры находилась на втором этаже, обитая черным дерматином, с бронзовой табличкой номера, и следами от содранной таблички большего размера — видимо, с фамилией прежних владельцев. Петр достал ордер, сверил с номером на двери, кивнул. Я достал ключ и открыл дверь.

В прихожей было темно и холодно, пахло затхлостью и запустением. Петр чиркнул спичкой, осветил помещение, нашел на стене выключатель, щелкнул рычажком. Под потолком загорелась тусклая лампочка под стеклянным абажуром.

Мы огляделись. Прихожая была большая, с вешалкой у стены и старым комодом. На комоде стояла ваза — пустая, с отбитым краем. На стене висело зеркало в тяжелой деревянной раме, треснувшее наискосок. Мы прошли в комнату и зажгли большую хрустальную люстру. Правда, из десяти лампочек на ней горели всего три. Гостиная оказалась квадратной, площадью метров под тридцать, с высоким лепным потолком и огромным окном, выходящим во двор. Мебель — тяжелая, добротная: массивный диван с высокой спинкой, кресла, высокий шкаф–сервант с фарфоровой посудой за застекленными дверцами, круглый обеденный стол. На стене напротив — большой «восточный» ковер. И прямо на нем множество фотографий, висящих плотно, рамка к рамке.

Я подошел к стене и присмотрелся. Первым бросился в глаза носатый мужчина в пиджаке и галстуке, с усами, очень серьезный. А рядом — миловидная черноволосая женщина в шляпке, с младенцем на руках. На другой фотке — дети, мальчик и девочка, погодки, лет десяти–двенадцати, в школьной форме, с портфелями. У девочки огромный белый бант. На самом большом портрете — вся семья: муж, жена, трое детей. Все улыбаются. Судя по ярко выраженной внешности — евреи.

Я смотрел на семейный портрет, и внутри поднялось что–то тяжелое, давящее. Где они теперь? В гетто? В расстрельном рву? Или, может быть, успели уйти, эвакуироваться? Но если бы успели — забрали бы фотографии. Такие «реликвии» не бросают.

У меня перехватило горло, и я отошел к окну. За стеклом виднелся темный заснеженный двор.

— Готово, — раздался голос Петра из другой комнаты. — Чисто. Прослушки нет.

Я прошел в спальню. Здесь стояла широкая кровать с никелированными шишечками, платяной шкаф, трюмо с треснутым зеркалом. И деревянная колыбелька у стены.

Петр стоял у стены, зачем–то приложив к ней ухо и слегка постукивая по обоям кончиками пальцев.

— Стены толстые, соседи наши разговоры не услышат, — сказал он. — Но на всякий случай будем осторожны.

Он отлип от стены и показал на вторую дверь.

— Там ванная и уборная, а дальше по коридору — вторая спальня, с двумя кроватями, видимо, детская.

— Здесь жила еврейская семья с тремя детьми, — я кивнул в сторону гостиной, на фотографии. — Похоже, что сбежать они не успели — нет следов сборов в дорогу, все вещи на местах.

Петр прошел в гостиную, снял одну из рамок, повертел в руках.

— Оставим всё, как есть, — сказал он жестко. — Ничего не будем трогать. Если кто–нибудь спросит, скажем, что нам плевать на чужие фотографии.

Валуев повесил рамку обратно, тщательно выровнял.

— Не смотри на них, Игорь, — сказал Петя тихо, по–русски. — Не смотри. Работай.

— Наоборот, надо смотреть! — ответил