Год урожая 3 - Константин Градов

— Антонине — спасибо, — добавила Маруся. — Я ей уже сказала. Она — молодец. И девки молодцы — Клава, Надя. Хорошее дело.

— Спасибо, Маруся.

— Только вот что, Палваслич, — она понизила голос, — Хрящев узнает — позеленеет. Вы это понимаете?

— Понимаю, — сказал я.

— Ну и ладно, — сказала Маруся. — Раз понимаете — значит, готовы. — Она встала, одёрнула платок. — В субботу приду на рынок. Творог возьму. Если творог такой же хороший, как масло, — расскажу всем.

Она вышла.

Я подумал: вот оно. Начало. Скромное — двадцать кило масла в день, деревянный прилавок на рынке, Клава с пергаментом и карандашом. Но — начало. Антонина — предприниматель, даже если она этого слова не знает. Маруся — маркетолог, даже если она этого слова не слышала. Клава — продавец, и у неё — природный талант.

Вертикальная интеграция. Контроль цепочки. Добавленная стоимость. Всё — как в учебнике. Только учебника здесь нет. Есть тетрадка в клеточку с пятном от молока.

И есть — деньги. Первые деньги от переработки, которые потекут в колхозную кассу отдельной строкой. Небольшие пока — но заметные. Достаточно заметные, чтобы кто-нибудь заинтересовался.

Маруся сказала: «Хрящев узнает — позеленеет.»

Хрящев — ладно. Хрящев — предсказуем: позеленеет, побурчит, напишет кляузу.

Но деньги привлекают не только завистников. Деньги привлекают проверяющих. А проверяющие — это не Хрящев с его бессильной злобой. Проверяющие — это система.

Нина — проверила. Зинаида Фёдоровна — пересчитала. Документы — в порядке. Подсобное производство — законно. Реализация через колхозный рынок — законно. Излишки — незначительные. Всё — чисто.

Но я знал одну вещь, которую не знали ни Нина, ни Зинаида Фёдоровна, ни Антонина. Я знал, что через год — Продовольственная программа Брежнева. Май восемьдесят второго. Продовольствие — главная тема страны. И колхоз, который не только выращивает, но и перерабатывает — будет на виду. На самом виду.

Это — шанс. И это — риск. Одновременно.

Переработка — деньги. А деньги — зависть.

Я закрыл блокнот.

Апрель заканчивался. Впереди — посевная. Впереди — лето. Впереди — масло, творог, сметана, рыночный прилавок, Клава с пергаментом и Маруся, которая расскажет всем.

Впереди — много чего.

Пока — хватит.

Глава 4

Третья посевная.

Первая — в семьдесят девятом — была разведкой: я не знал людей, не знал землю, не знал, что такое «сеять по Курску». Сеяли на ощупь, на нервах, на Крюковской тетрадке и кузьмичёвском упрямстве. Получилось — двадцать два в среднем. Не рекорд, но для колхоза, который до меня давал пятнадцать, — прорыв.

Вторая — в восьмидесятом — была войной: встречный план, три бригады на подряде, четыреста гектаров залежей, новый коровник, ОБХСС на хвосте и Фетисов в засаде. Получилось — двадцать восемь в среднем, тридцать у Кузьмича. Два Красных Знамени подряд. Встречный план — сто восемь процентов.

Третья — должна была стать системой.

Не подвигом, не рывком, не «а давайте попробуем» — а работающей машиной, которая даёт результат не потому, что люди надрываются, а потому, что процесс выстроен. В «ЮгАгро» это называлось «переход от ручного управления к операционной модели». Здесь — просто «третий год, мужики знают, что делать».

Мужики знали.

Крюков разложил план посевной на моём столе третьего апреля — за неделю до начала, как делал теперь каждый год. План — это его тетрадь, размноженная Зинаидой Фёдоровной на пишущей машинке в четырёх экземплярах: мне, Кузьмичу, Степанычу, Митричу. Каждый экземпляр — три страницы: площади, культуры, сроки, нормы высева, удобрения, график техники.

Три года назад Крюков приносил мне план и ждал одобрения — как студент ждёт оценки. Теперь — клал на стол и говорил:

— Смотри, Павел Васильевич. Вопросы — задавай.

Не «что прикажете», а «вопросы — задавай». Эволюция в четырёх словах.

Я смотрел.

Итого по хозяйству: три тысячи шестьсот гектаров. Из них — две тысячи восемьсот основного фонда (те самые поля, которые были всегда) плюс восемьсот залежей: четыреста первой очереди — второй сезон — и четыреста второй очереди, поднятых зимой. «Рассвет» за три года вырос на четверть — территориально. Это если считать только пашню. Если считать покосы, пастбища и подсобные — ещё больше.

Культуры: озимая пшеница — основная, тысяча четыреста гектаров. Ячмень яровой — шестьсот. Сахарная свёкла — четыреста. Кукуруза на силос — триста. Картофель — сто. Прочие — сто. На залежах первой очереди — пшеница (Крюков сказал: «Чернозём дозрел, пшеница возьмёт»). На залежах второй очереди — ячмень и однолетние травы («Первый год — неприхотливое, пусть земля привыкнет»).

— Удобрения? — спросил я.

— Закрыто, — сказал Крюков.

Это слово — «закрыто» — три года назад было бы фантастикой. Удобрения в Курской области — вечный дефицит, вечный квест, вечные переговоры с Тараканом — Таракановым Виктором Кузьмичом из облснаба, который «решает» за мясо и личные отношения. Мы по-прежнему работали через Тараканова — основная масса аммиачной селитры и суперфосфата шла через него. Но в этом году появился второй канал.

Мельниченко.

После курского совещания — звонок. Короткий, деловой, без лишних слов:

— Дорохов. Удобрения — проблема?

— Всегда проблема, Василий Григорьевич.

— Заявку на областной фонд подавал?

— Нет. Через район — подавали. Получили — шестьдесят процентов от заявки.

— Подай напрямую. На мой отдел. Я визирую.

Вот так — одним звонком — появился канал, о котором в прошлом году нельзя было и мечтать. Областной фонд удобрений — это не районные крохи, которые делят между всеми хозяйствами поровну (читай — никому не хватает). Это — целевые фонды, которые распределяются по решению обкома. То есть — по решению Мельниченко. Для «передовых хозяйств». Мы — передовые. Документально.

Заявку я подал на следующий день. Через две недели — пришло подтверждение: восемьдесят тонн аммиачной селитры, сорок тонн суперфосфата, двадцать тонн калийной соли. Плюс — и это было неожиданно — десять тонн микроудобрений: борная кислота, сульфат марганца, сульфат цинка.

Микроудобрения. Крюков, когда увидел накладную, посмотрел на меня так, будто я показал ему билет в космос.

— Откуда? — спросил он.

— Областной фонд. Мельниченко.

— Микроэлементы? Из области? — Он помолчал. — Я три года заявки писал — ни разу не дали.

— Ты заявки писал в район. Район — не давал. Область — дала.

— Павел Васильевич, — сказал Крюков тихо, — вы понимаете, что с этими микроэлементами мы можем сделать?

— Понимаю, — сказал я. — Именно поэтому — попросил.

Техника.

Десять тракторов. Три года назад было семь — из них на ходу четыре с половиной, если считать «Беларусь», который заводился через раз и ехал с креном на