Год урожая 3 - Константин Градов

девятом, — не тридцать пять, а тридцать, и скажем спасибо. «Но» второй: сроки подкормки. Микроэлементы по листу — это двое суток окно. Раньше — рано, позже — поздно. Нужна опрыскивательная техника, нужен раствор, нужен человек, который не перепутает дозировку.

— Человек — я, — сказал Крюков. — Раствор — я приготовлю. Опрыскиватель — есть?

Он посмотрел на Василия Степановича.

— Есть, — сказал тот. — ОПШ-пятнадцатый. Рабочий. — Подумал. — Форсунки надо прочистить.

— Прочисти, — сказал Крюков.

— Прочищу.

Я слушал этот разговор и чувствовал то, что в прошлой жизни чувствовал на лучших стратегических сессиях: команда решает задачу. Не «начальник приказал — подчинённые побежали», а — люди с разными компетенциями складывают пазл. Кузьмич — амбиция и опыт. Крюков — наука и осторожность. Василий Степанович — техника. Каждый вносит свой кусок. Результат — общий.

— Значит, так, — сказал я. — Двести гектаров южного склона — экспериментальный участок. Полная программа: основные удобрения по норме плюс двадцать процентов, микроэлементная подкормка по листу — бор и марганец — по графику Крюкова. Цель — тридцать пять. Если получится — отлично. Если не получится, но будет тридцать два — тридцать три — тоже отлично. Опыт — бесценный.

Кузьмич кивнул. Крюков — тоже. Без восторга, но — с согласием.

— Попробуем, — сказал Кузьмич.

— Попробуем, — повторил Крюков. — Только если не получится — я говорил.

— Записано, — сказал я. — Иван Фёдорович Крюков, агроном колхоза «Рассвет», предупреждал. Занесено в протокол.

Крюков хмыкнул. Кузьмич — улыбнулся. Степаныч — сказал:

— А мне? Мне — тридцать. В этом году — тридцать. Можно?

Вот оно. Амбиция — заразительна. Степаныч в семьдесят девятом давал двадцать, в восьмидесятом — двадцать четыре. Тридцать — это рост на шесть за сезон. Много. Но — Степаныч в прошлом году скрещивал руки на совещаниях и говорил «нормально». Теперь — просит тридцать. Это — другой человек.

— Можно, — сказал Крюков, прежде чем я успел ответить. — Если будешь делать всё, что я скажу. По срокам. По нормам. По технологии. Без самодеятельности.

— Буду, — сказал Степаныч.

— Записываем, — сказал Крюков.

Митрич молчал. Я посмотрел на него.

— Митрич?

— Двадцать шесть, — сказал он. — Нормально будет.

Двадцать шесть. Было двадцать два. Рост — четыре за сезон. Скромно? Для Митрича — нет. Митрич никогда не обещал больше, чем мог дать. Зато — давал всегда. Тихий, надёжный, без амбиций, но с результатом. В любой команде нужен такой человек: не звезда, не лидер — фундамент.

— Двадцать шесть — хорошо, — сказал я. — Итого: Кузьмич — тридцать пять на экспериментальном, тридцать два — тридцать три по бригаде. Степаныч — тридцать. Митрич — двадцать шесть. Среднее по хозяйству — если всё сложится — тридцать — тридцать один. Это — лучший результат в области.

— Ежели, — сказал Кузьмич.

— Ежели, — согласился я. — Но мы делаем всё, чтобы «ежели» стало «получилось».

После совещания — Крюков задержался.

Это был наш ритуал: после общего совещания — разговор вдвоём, без бригадиров, без свидетелей. Павел и агроном. Стратегия и тактика.

— Залежи, — сказал он.

— Залежи, — повторил я. — Рассказывай.

Он раскрыл тетрадь. Та самая тетрадь — потрёпанная, с закладками из обрывков газет, исписанная так плотно, что между строчками можно было бы ещё одну строчку вписать, и Крюков, кажется, иногда вписывал.

— Первая очередь. Четыреста гектаров. Второй сезон. — Он провёл пальцем по записям. — В прошлом году — восемнадцать. В этом году — двадцать пять. Я обещал. И обещаю снова.

— Уверен?

— Уверен. Гумус отработал. Первый год на залежах всегда слабее — земля привыкает, корневая система выстраивается, почвенная биота восстанавливается. Второй год — рывок. Корневая — сильная. Органика — в работе. Двадцать пять — минимум. Может — двадцать семь.

Крюков, когда говорил о земле, менялся. Уходил куда-то — в другое пространство, где существовали только почвенные горизонты, корневые системы и молекулы гумуса. Голос — ровнее, увереннее. Глаза — горят. Три года назад этот человек прятал тетрадь под стол, когда входил председатель. Теперь — объяснял мне, как работает почвенная биота, и не оглядывался.

— Вторая очередь, — продолжил он. — Четыреста гектаров. Подняли зимой. Состояние — хуже первой: залежь дольше, десять — двенадцать лет, мелколесья было больше. Ион — выкорчевал, молодцы. Но почва — беднее, восстанавливаться будет дольше.

— Прогноз на первый год?

— Пятнадцать — восемнадцать. Не больше. Ячмень и однолетние травы — неприхотливое, пусть земля привыкает. Второй год — двадцать два — двадцать три. Третий — на уровне основного фонда.

— Итого по залежам: восемьсот гектаров.

— Восемьсот, — подтвердил Крюков. — Первая очередь — двадцать пять. Вторая — пятнадцать. Средневзвешенное — двадцать. Не блестяще. Но через два года — эти восемьсот гектаров будут давать столько же, сколько основной фонд. А может — больше: залежная земля после восстановления — как отдохнувший спортсмен.

— Иван Фёдорович, — сказал я, — «Рассвет» за три года вырос на четверть.

— На двадцать девять процентов, — поправил Крюков. — Я считал.

Конечно, считал. Крюков считал всё. Это его способ существования — через цифры, через данные, через тетрадь. Мне иногда казалось, что если бы Крюков родился в другое время и в другом месте, он был бы аналитиком в большой консалтинговой фирме: строил бы модели в Excel, рисовал бы графики в PowerPoint и получал бы шестизначную зарплату. Вместо этого — тетрадь, карандаш и чернозём Курской области. Впрочем, чернозём, пожалуй, честнее Excel.

— Двадцать девять процентов роста площадей за три года, — повторил я. — При этом — рост урожайности на основном фонде с пятнадцати до двадцати восьми. Это — удвоение.

— Почти.

— Почти удвоение, — согласился я. — Крюков, ты понимаешь, что это значит?

Он посмотрел на меня.

— Понимаю, — сказал он. — Это значит, что мы делаем всё правильно. И что останавливаться нельзя.

— Именно.

Он закрыл тетрадь. Помолчал.

— Статья, — сказал он вдруг.

— Что — статья?

— В «Земледелие». — Он посмотрел в окно. — Я начал писать. Черновик. По микроэлементным подкормкам. Данные за два сезона — есть. Если в этом году подтвердится на экспериментальном участке Кузьмича — будет третий сезон. Три сезона — это уже серьёзно.

— Пиши, — сказал я. — Это — важно. Не только для журнала. Для тебя.

Он кивнул. Не стал спрашивать, что я имел в виду. Понял.

Крюков ушёл. Я остался в правлении.

Три тысячи шестьсот гектаров. Десять тракторов. Три бригады. Двести гектаров экспериментального участка — тридцать пять центнеров, если земля и небо позволят. Восемьсот гектаров залежей — в работе. Удобрения — из области и из района. Микроэлементы — впервые. Команда — готова.

Это — самая сильная позиция, которую «Рассвет» занимал за все три года моего председательства.

Посевная началась десятого апреля.

Я не