Без права подписи - Айлин Лин

Ответ очевиден, и он мне не нравился.

Значит, просто явиться и заявить о себе не выйдет. Во всяком случае нельзя этого делать именно сейчас.

В голове вырисовывался план действий: первое — мне нужны новые документы, второе — деньги. Много денег. На то, что у меня останется после сделки с доктором, а это две тысячи рублей, я смогу снять небольшое помещение, купить оборудование, открыть что-то скромное, например, чертёжное бюро, начать брать заказы и зарабатывать. Третье мне жизненно необходимо снять диагноз, обратившись к светилу науки, к человеку с весом и безупречной репутацией, которую Горчаков купить не сможет. Поискать специалиста в Москве? Или вовсе обратиться к иностранцам? Если честно, без разницы, лишь бы его имя было достаточно громким, чтобы перевесить Штейна и Фрезе.

Я потёрла занывшие виски, в горле стрельнуло.

— Сначала деньги, Штейн, затем документы, — просипела я наконец и встала со своей неудобной лежанки. Накинула на плечи шаль и вышла во двор, ретирадник нашёлся в дальнем углу за поленницей. Вернувшись, умылась над тазом из кувшина с ледяной водой, фыркнула от неожиданного холода и окончательно проснулась.

Дуняше к утру стало немного лучше, дыхание выровнялось, но жар, увы, не спал.

Я села за стол, передо мной поставили кружку горячего чая и тарелку с кашей.

Ела медленно и смотрела в окно, за невысоким забором была видна часть улицы. Деревянные дома здесь перемежались каменными, в два-три этажа, потемневшие от сырости, с подворотнями и палисадниками за деревянными заборами. Мостовая была мощёной, с колеями и выбоинами, заполненными вчерашней дождевой водой. По другой стороне улицы тянулся забор какого-то склада, за ним угадывались крыши сараев.

Прохожих было мало. Мужичок с метлой сгребал мусор у соседних ворот. Прошла баба с коромыслом, поставила вёдра на землю, перехватила поудобнее. Проехала телега, нагруженная досками, лошадь шла медленно, пофыркивая паром.

Обычное утро, которое сейчас казалось мне самым чудесным на свете.

Степанида поставила на стол хлеб и крынку с молоком, устроилась напротив. Старик тоже сел, приступил к завтраку.

Мотя вернулась, когда печь уже вовсю гудела. Вошла в сени, поставила корзину, долго снимала намокший платок.

— На Выборгской сказывают, — начала наконец она, — пожар был ночью. В лечебнице у Штейна-то… Две комнаты дотла выгорели, вместе с жильцами.

Степанида у печи замерла. Ухват так и остался в поднятой руке.

Я поставила кружку на стол.

— Вот и умерла графиня Оболенская.

Огонь в печи уютно потрескивал, а мне хотелось по-дурацки улыбнуться и вообще рассмеяться: Штейн выполнил свою часть сделки!

Няня прошла к столу, опустилась на лавку и уставилась в столешницу. Потом подняла глаза на меня.

— Сашенька… как же теперь?

Я не ответила сразу. Посмотрела в окно, по дороге мимо дома брёл какой-то мужик с мешком на плече, и думала о том, что теперь у меня есть время. Горчаков будет убеждён, что племянница сгорела. Значит, искать не станет.

Сколько у меня этого времени неизвестно, но всяко больше, чем было ещё вчера утром.

Я отпила чай и поймала своё отражение в тёмном стекле. Жгучая брюнетка с серыми глазами. Узнаваемая, даже слишком.

Вот это надо менять в первую очередь.

Перекись водорода в петербургских аптеках уже продавалась, я знала это совершенно точно из какого-то читанного мимоходом текста про историю косметологии: осветление волос перекисью практиковали уже в конце девятнадцатого, сначала в парикмахерских, потом и дома. Жгучую брюнетку за один раз не сделаешь блондинкой, волосы уйдут в рыжину, в тёмный мёд. Но тёмный мёд — это уже не жгучая брюнетка…

Другой цвет волос и иная одежда, и от Александры Оболенской мало что останется. Просто молодая женщина из множества.

Я отвернулась от окна к няне:

— Мотя, скажи, здесь в округе есть парикмахерская?

Она растерянно моргнула, вопрос явно был не тот, которого она ждала.

— Есть, на Седьмой линии. А тебе зачем?

— Хочу перекраситься. В аптеке продают перекись водорода, ею осветлю волосы. Не в белый, но из чёрного уйти можно.

Степанида обернулась от печи:

— В рыжую выйдешь, — коротко заметила она.

— Пусть так, всё лучше, чем сейчас.

Хозяйка дома согласно кивнула, и вернулась к своему занятию.

Мотя поджала губы, но спорить не стала. Она уже поняла, что прежняя Сашенька, которую она нянчила, кормила с ложки и укладывала спать со сказками, выросла в ту, которой сказки давно не нужны. И это её одновременно пугало и, кажется, чуть успокаивало.

— Что же они с тобой сотворили, девочка моя, что ты столь переменилась?

— Пытали, Мотя, убивали меня четыре месяца… Да не вышло, как видишь, и они поплатятся за свои изуверства, даю слово, — хищно оскалилась я, заставив няню вздрогнуть. — Порошок купила для Дуняши? — сменила тему я.

— Да-да, — тут же подскочила она, — сейчас разведу и дам бедняжке.

— Степанида, бумага найдётся? И чернила? — спросила у женщины, пока няня суетилась над больной.

— Найдётся, погодь, принесу.

Я молча кивнула.

Нужно написать письмо, благодаря которому Штейн не станет меня сдавать. Я предполагала, как мыслит доктор: он выждет эти три дня, чтобы получить от меня обещанную сумму, а потом пойдёт к Горчакову, чтобы что? Чтобы сказать, что у него есть информация о Сашеньке. Князь начнёт поиски сбежавшей племянницы и убьёт её. Моя смерть, увы, выгодна и Штейну.

Мысли перескочили на другое: как теперь быть с возвратом контроля над имуществом? Как быстро вступит дядя в наследство?

Александра не оставила завещания, она «умерла» внезапно. Значит, наследование идёт по закону. Прямых наследников нет. Кроме Горчакова двоюродного дяди по материнской линии, у неё ещё есть такой же дядя, но по линии отца, живущий в Иркутске. Он может приехать и тоже заявить права на имущество Саши.

В любом случае я точно не знала, успеет ли Горчаков вывести средства до появления Михаила…

Сашу всю жизнь, как единственного ребёнка, оберегали от бед, она жила в мире, где нет проблем. Девушка мало интересовалась друзьями отца, его работой и деловыми связями. Я пыталась собрать из обрывков её воспоминаний хоть что-то полезное, но получалось откровенно плохо. И вставал закономерный вопрос, а насколько этим людям можно доверять? Рисковать наугад означало потерять всё.

Но одно имя, так же всплывшее в памяти, внушало надежду, отец всегда говорил об Илье Петровиче Громове с непередаваемым уважением. Мне нужен юрист, и Громов подходил идеально.

* * *

Милостивому Государю Господину Редактору «Петербургскаго Листка».

ЗАЯВЛЕНIЕ

Я,