Без права подписи - Айлин Лин

Я огляделась.

Выбрала ближайший к нам дом и шагнула к воротам. Кто-нибудь ведь должен знать Степаниду, раз она тут живёт?

Постучала сначала не сильно, подождала немного, никто не отреагировал. Резко выдохнув, забарабанила сильнее. И вот до меня донеслись приближающиеся шаркающие шаги.

— Кто там ещё на ночь глядя? — каркнули мужским полным недовольства голосом.

— Мне нужна Матрёна Ильинична, или кума её, Степанида, вы знаете, где они живут? — громко спросила я.

— И кто ж вы им будете, голубушка?

— Воспитанница я Матрёны Ильиничны, Александра.

— Обожди-ка…

Мужчина так же шаркающее удалился, но тишина не продлилась долго, вскоре я услышала другие шаги, легче и быстрее. А через мгновение дверь распахнулась.

Мотя стояла на пороге со свечой в руке. Постаревшая, с глубокими морщинами у глаз, между бровей и в уголках рта, в накинутом на плечи платке. Она смотрела на меня долгую секунду, потом у неё задрожали губы.

— Сашенька… — выдохнула едва слышно. — Господи милостивый…

— Мотя, — сказала я и почувствовала, как вдруг перехватило горло. — Боже, как же я рада тебя видеть! — и не скажу, что это были остаточные эмоции Саши, изрядная доля принадлежала мне. Я, правда, искренне обрадовалась, увидев знакомое и дружелюбное лицо в этом неприветливом новом мире.

Глава 4

Мотя шагнула вперёд, обхватила меня свободной рукой, прижала к себе, от неё пахло хлебом и какими-то травами. У меня ещё сильнее перехватило горло, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не расплакаться в голос, как будто мне действительно двадцать лет, а не сорок пять.

— Мотя, — пробормотала я ей в плечо. — Всё хорошо, я выжила…

Она отстранилась, оглядела меня быстро, с ног до головы, как осматривают после драки: цела ли, не сломано ли чего.

— Худая-то какая, — прошептала она с болью. — Чисто тень. Господи, что они с тобой сделали…

— Всё потом, — мягко перебила я. — Мотя, Дуняше нужна твоя помощь, — сказала я и шагнула в сторону.

Служанка стояла, прислонившись плечом к мокрому забору, и едва держалась на ногах.

— Воспаление лёгких, ей срочно нужно в тепло и обильное питьё, — коротко объяснила я.

Няня не стала задавать вопросов, споро подхватила Дуняшу под локоть, мы пересекли небольшой дворик и поднялись по крылечку. Оказавшись в сенях, ненадолго задержались, скидывая обувь. Сени служили одновременно чуланом, на гвоздях висели тулуп и старый зипун, стояла кадушка с соленьями, с потолка свисали связки сушёных трав.

Из глубины дома появилась невысокая и упитанная женщина, преградившая нам путь. Она стояла и строго глядела на меня и Дуняшу.

— Степанида, это моя питомица, графиня Александра Оболенская, а это её спутница, Дуняша. Им обеим нужен временный кров, не откажи…

Хозяйка дома ещё немного помолчала, затем ответила:

— Ну, проходите, коль так. Места хватит, — после чего отступила, давая нам дорогу.

— Идёмте, — потянула нас Мотя за собой.

Дом у Степаниды состоял из трёх комнат.

Первая была самой большой и являлась одновременно и кухней, и столовой, и гостиной. Русская белёная печь с трещиной, заделанной глиной по боку, занимала добрую треть пространства. Перед печью орудовал кочергой, поднимая угли, сухонький старичок.

Вдоль стены тянулся стол с двумя лавками, крепкий, из тёмного дерева, потемневшего от времени. У противоположной стены стояло два дубовых сундука, окованных железными полосами, — широкие и основательные. На одном из них лежал скатанный в рулон матрасик. На поставце у окна теснилась посуда начиная от глиняных горшков, заканчивая двумя берёзовыми туесками. В красном углу, по диагонали от печи, на полочке стояла икона, перед ней теплилась лампадка. Увидев образа, я вдруг перекрестилась — тело само вспомнило привычный жест, совершив его прежде, чем я успела об этом подумать.

Полы были крашеные тёмной охрой, с брошенными на них домоткаными половиками.

Потолок низкий. Окна с наличниками маленькие, выходящие во двор.

Я усадила Дуняшу на лавку. Та привалилась к столу и закрыла глаза.

Мотя уже тащила из чулана тулуп.

— Фома Акимыч, воды поставь.

Старичок, не оборачиваясь, переставил горшок.

Дуняшу уложили на сундук, прежде раскатав тощий тюфяк, укрыли тулупом, подсунули под голову подушку. Она не сопротивлялась и, кажется, уснула раньше, чем её устроили поудобнее.

Мотя же всё суетилась: достала с поставца крынку, отсыпала трав, поставила горшочек на край печи. За всем этим она то и дело бросала на меня быстрые, полные тревоги взгляды, но молчала, понимая, что сейчас не время для расспросов.

Степанида тем временем собрала на стол без лишних слов и суеты. Большой горшок щей, от которого шёл такой умопомрачительный аромат, что у меня громко заурчал желудок, хлеб, нарезанный крупными ломтями, миска солёных огурцов, крынка с квасом.

— Садитесь, — обратилась к нам Степанида, ничего больше не добавив.

Мы сели, я и Мотя. Степанида примостилась с края лавки, налила квас в кружки. Старик тихо ушёл куда-то в другую комнату.

Я ела и поначалу думала только об одном, что нельзя слишком торопиться, иначе недолго подавиться, хотя тело требовало поглотить всё сразу, немедленно! Щи были жирные, с кислой капустой, с мозговой косточкой, разваренной до мягкости. Ржаной, плотный, хлеб отдавал приятной кислинкой. Благодаря горячей еде, меня чуть попустило, напряжение, которое последние дни жило где-то между лопатками и не давало выпрямиться до конца, отступило.

Мотя не лезла с вопросами, Степанида молча подливала квас.

Когда я отложила ложку, они обе посмотрели на меня: одна с открытой тревогой, другая с тем невозмутимым вниманием, что встречается у людей, привыкших видеть разное и не удивляться.

— Мотя, — начала я, вздохнув. — Степанида Кузьминична. Вы, полагаю, ждёте объяснений.

Степанида сложила руки на столе, Мотя замерла, вся превратившись в слух.

— Я умерла, — огорошив обеих женщин, позволила себе лёгкую улыбку. — И скоро об этом будут судачить на каждом углу. После сегодняшней ночи графиня Александра Оболенская перестанет существовать. До поры до времени… И никто, слышите, никто не должен знать, что это не так. Ни соседи, ни родня, ни тем более кто-либо, связанный с моим дядюшкой.

В воцарившейся тишине, звук треснувшего в печи полена вышел особенно громким. Мотя вздрогнула от неожиданности.

Няня медленно перекрестилась. Её кума смотрела на меня, впервые проявив яркие эмоции — сильно округлив глаза.

— И до какой поры? — шепнула Степанида.

— Так