Без права подписи - Айлин Лин

Александра закричала, так, что услышали все в доме, а после её поглотила тьма…

Я резко проснулась и села. Сердце билось где-то в горле, в голове шумело, по щекам катились крупные горячие слёзы.

Бедная девочка…

И этого Андрея воспитал Горчаков. Вот чему он научил сына.

Тот срыв и подсказал дядюшке решение, он ухватился за свой шанс и упёк воспитанницу в лечебницу Штейна.

Гибель родителей, увольнение Моти, затем смерть Фёклы и убийство Огонька, много, очень много свалилось на хрупкие плечи Александры.

Успокоившись немного, я откинулась на тощий матрас, посмотрела в окно, где занимался рассвет, а перед глазами стояла полная картина предательства дяди и его отпрыска.

* * *

Агафья явилась с кувшином воды и завтраком как обычно с первыми лучами тусклого солнца.

— Передайте Карлу Ивановичу, что я хочу срочно побеседовать с ним, касательно моего состояния.

Женщина вперила в меня тяжёлый взгляд тёмных глаз.

— Нешто барышня не может подождать до обхода?

— Разумеется, могу, — кивнула я кротко. — Но у меня есть важные новости, оставленные моим дядей, Алексеем Дмитриевичем. Их нужно как можно быстрее передать Карлу Ивановичу.

Служанка помолчала, прикидывая что-то своим небогатым умом, потом молча кивнула и ушла. Я взяла ложку, зачерпнула жидкой каши, поморщилась, но всё равно отправила в рот. И съела всё, как бы противно мне ни было.

Штейн явился минут через десять, вошёл степенно, прикрыл за собой дверь и остановился на пороге. Пенсне на месте, сюртук без единой морщинки. Блеск цепочки отвлекал внимание.

— Александра Николаевна, — произнёс он мягким баритоном. — Агафья сообщила, что вы срочно желали меня видеть.

— Желала, — подтвердила я, указала на стул у стола, сама же перебралась на кровать. — Присядьте, пожалуйста, Карл Иванович.

Мужчина удивлённо вскинул брови, но всё же сел.

— Слушаю вас, — сказал он, сложив руки на коленях и устремив на меня свой профессионально-участливый взгляд.

Я выдержала паузу и заговорила:

— Карл Иванович, я хочу задать вам несколько вопросов. Прошу ответить честно, это в ваших интересах не меньше, чем в моих.

Он чуть подался вперёд, нахмурившись.

— Охотно, — произнёс нейтрально.

— Вы практикуете давно?

— Двадцать два года.

— Частная практика всё это время?

— Последние двенадцать лет.

— Значит, вы человек опытный и прекрасно понимаете, чем рискуете, держа пациентку по заказу опекуна, — я не повышала голос, говорила обманчиво мягко. — Особенно, если пациентка выздоровела. Либо же изначально была здорова, но её подставили…

В комнате повисла физически ощутимая тишина. Штейн смотрел на меня поверх пенсне, и в его внимательных карих глазах что-то переменилось.

— Продолжайте, — попросил он негромко.

Хех, я не ошиблась в своих расчётах.

— Мой опекун, князь Горчаков, держит меня здесь по сугубо практическим соображениям, — продолжила я, тщательно подбирая слова. — Пока я нахожусь под его опекой и пока мой диагноз действует, он распоряжается всем моим имуществом по своему усмотрению. Через год мне исполнится двадцать один, попечительство прекратится по закону. Если к тому времени я выздоровею, вся его схема рухнет.

Снова помолчали, врач не шевелился, сверля меня тяжёлым задумчивым взглядом.

— Вчера дядюшка объявил, что через неделю он намерен перевести меня… — я снова выдержала короткую паузу и выстрелила: — В лечебницу Святого Николая Чудотворца. Соответственно, денежные вливания в вашу клинику прекратятся, а меня убьют в богом забытом месте. Вы наверняка не хотите первого, а я точно не желаю второго.

Штейн снял пенсне. Протёр стёкла платком, обдумывая услышанное.

— Александра Николаевна, — сказал он наконец, водрузив пенсне на место, — вы рассуждаете неожиданно связно для человека с вашим диагнозом.

— Будем считать, что у меня сейчас период просветления. И оно таковым останется навсегда.

Уголки его рта дрогнули в улыбке.

— Что вы хотите?

— Свободу, — ответила я просто.

— И что же я получу взамен?

— Деньги. Достаточно, чтобы вы не пожалели о своём решении.

За окном скрипнула телега, ругнулся возчик.

— Сколько?

— У меня есть восемьсот рублей…

Восемьсот — это сумма, которую разумный человек мог бы иметь в виде личных сбережений. Не подозрительно много, но и не оскорбительно мало. Назови я сумму меньше, например, пятьсот, Штейн бы и слушать не стал, ведь это куда меньше годового жалования приличного чиновника.

— Тысячу, на меньшее я не согласен, — быстро перебил он меня, я же про себя довольно усмехнулась.

— Мне нужно подумать, где раздобыть недостающую сумму, — нахмурилась я.

— У вас время до вечера, загляну к вам после ужина, — кивнул доктор и встал. — Интересно, — задержался он у двери, — вас будто подменили, Александра Николаевна.

— Я просто хочу жить, Карл Иванович, — я смело встретила его полный подозрения взгляд.

— Действительно, уважительная причина, — вздохнул он и, слегка склонив голову, покинул мою камеру.

Один, два, три… я потёрла ладонями напряжённые плечи и позволила себе облегчённо выдохнуть. Вроде всё прошло неплохо. Штейн выслушал меня, озвучил сумму. Это ли не победа?

* * *

День тянулся, как смола. Я то лежала на кровати и думала, то ходила из угла в угол, закинув руки за спину и продолжала думать.

Глаша принесла ужин около семи вечера, жидкий суп и чёрный хлеб, но на этот раз ещё и кусочек солёной рыбы, завёрнутый в тряпицу. Судя по смущённому виду девочки, это было что-то вроде личной инициативы.

— Спасибо, Глаша, — улыбнулась я мягко.

Она залилась краской до ушей.

— Это Марфа Семёновна велели, — пробормотала она себе под нос и немедленно принялась протирать и без того чистый стол.

Я ела, наблюдая за ней краем глаза. Глаша была из тех людей, которые не умеют сидеть без дела, руки сами находят работу: поправила скатёрку на тумбочке, переставила кружку, подняла с пола что-то невидимое, — всё это вполголоса бормоча что-то себе под нос, едва слышно.

— Как Дуняша? — спросила я.

— Жар спал немного, — отозвалась Глаша оживлённо, обрадовавшись поводу заговорить. — Марфа Семёновна отпаивает её липовым чаем. Карл Иванович пока не знают…

— Хорошо, — сказала я.

— Вы, барышня, правда думаете, что Дуняша поправится? — девочка наконец остановилась и посмотрела на меня с той прямолинейной серьёзностью, которая бывает только в юности.

— Если