Без права подписи - Айлин Лин

Мотя накрыла мою руку своей ладонью и сжала, тем самым выразив мне свою безграничную поддержку.

— Насколько я могу доверять Фоме Акимычу? — и серьёзно посмотрела на Степаниду.

— Как себе, — не колеблясь ответила та.

— Позови его, чтобы поклялся.

Женщина кивнула и вышла, вскоре вернувшись с Фомой.

— Барышня зарок взять хочет, — тихо, с нажимом сказала ему Степанида.

Старик лишь тяжело выдохнул, будто на плечи ему положили мешок с овсом, и крупными узловатыми пальцами расстегнул медную пуговицу у ворота косоворотки. Запустил руку за пазуху и выудил массивный крест на засаленном гайтане.

— Дело, стало быть, такое, — начал он хриплым голосом, глядя не на нас, а в красный угол, где за лампадкой темнели образа. — Слов мудрёных я не разумею, а перед Господом ответ держать — это мне знакомо.

Широко с отмашкой перекрестился и, притянув крест к самым губам, приложился к нему с коротким стуком зубов о металл.

— Крест целую, — твёрдо произнёс он, глядя теперь прямо на меня. — Пока дышу, не выдам. А как умру, так с меня и взятки гладки, там уже Судия другой.

Спрятал крест обратно, аккуратно застегнул пуговицу. Для него вопрос был закрыт — договор скреплён печатью, которую самому дьяволу не взломать. И степенно поклонился, без подобострастия, уважительно.

Помолчали, затем за ним повторили обе женщины.

— Христом Богом клянёмся. Не выдадим.

Я смотрела на них троих. И сердце заливала тихая благодарность. Я точно знала, не предадут.

— Спасибо, — негромко выдохнула я.

* * *

Закончив с клятвами, Степанида снова вышла, чтобы вскоре вернуться с каким-то кафтаном и небольшой коробкой, села за стол и принялась шить.

— Жар сильный, — Мотя уже хлопотала подле Дуняши, провела ладонью по её лбу и нахмурилась. — Надо ей крепко пропотеть.

Горшочек с отваром был снят с края печи, и сейчас Мотя принялась процеживать лекарство через тряпицу в кружку.

— Тут липа, мать-и-мачеха и шиповник, — зачем-то сказала мне няня, после чего с трудом разбудила Дуняшу, та открыла мутные глаза, явно не понимая, где находится.

— Пей, — велела Мотя и приподняла ей голову.

Девушка послушно с трудом пила, морщась и плотно зажмурившись.

Затем Мотя принесла баночку с гусиным жиром и растёрла Дуняше грудь и спину, укрыла сверху тёплой фланелью и снова плотно завернула в тулуп.

— Поможет? — негромко спросила я, внимательно следя за её действиями.

— Хуже не будет, — отозвалась няня. — Ей надо пропотеть хорошенько. К утру посмотрим.

Я с сомнением на неё покосилась, потеть при пневмонии? Точно нельзя, но ничего не сказала. У Саши не было таких знаний, и пока не стоило пугать няню столь значительными переменами в любимой воспитаннице. Всё должно произойти постепенно… Когда Мотя уснёт, уберу тулуп с Дуняши.

— Степанида Кузьминична, — окликнула я женщину.

Она тут же на меня посмотрела.

— Порошок с салицилом достать можно?

Она помолчала, обдумывая.

— В аптеке, только это дорого.

— Я завтра с утра схожу на Восьмую линию, — подхватила Мотя, — куплю.

— Денег у меня пока нет, но я верну очень скоро, — постаралась говорить уверенно, на что собеседница лишь улыбнулась:

— Хорошо, — и вернулась к Дуняше, закончив с ней, подошла ко мне. Оглядела с ног до головы и, сев рядом, приказала:

— Открой рот.

Я послушно открыла.

— Горло красное, — констатировала она. — И сипишь сильно. Говоришь, как из-под земли.

— Пройдёт.

— Пройдёт, — согласилась Мотя и налила из того же горшочка вторую кружку. — Пей.

Одновременно горчило и было сладко благодаря мёду, я пила мелкими глотками и чувствовала, как жжение в горле немного отступает.

— Плечи расправь, — велела Мотя, пока я пила. Сама встала за спиной, положила руки на плечи и надавила привычно. — Вот так… Дышать легче стало?

— Да…

— Нынче ночью за тобой тоже буду следить, — объявила она.

Степанида отложила шитьё, встала и без лишних слов начала стелить на широком сундуке у стены. Вытащила из-под него сложенный тюфяк потолще первого, бросила поверх деревянной крышки, разгладила ладонью. Поверх тюфяка легло тяжёлое одеяло, набитое овечьей шерстью. Вместо подушки свернула старый полушубок и пристроила его в изголовье.

— Ложись, — кивнула мне.

Я не возражала.

Мотя задула лампу на столе, оставив только образную лампадку, та горела ровно, едва мерцая, бросая на стену маленький рыжеватый кружок. Я легла и натянула одеяло до подбородка. Тюфяк практически не смягчал твёрдость ложа, но это было совершенно неважно. Пахло овчиной и едва уловимо полынью, и это тоже сейчас меня совсем не напрягало.

Мотя тихо ходила по комнате, поправляла тулуп на Дуняше, шептала что-то — не то молитву, не то просто себе под нос. Степанида ушла в соседнюю комнату, где скрипнула кровать.

За окном утробно гудел ветер. Стекло подрагивало в рассохшейся раме.

Няня опустилась на стул у Дуняшиного сундука, поправила ей подушку и затихла. Я закрыла глаза, и последнее, что успела подумать, было что-то про сейф на Литейном и код: четырнадцатое марта девяносто… но мысль не додумалась, растворилась, а я провалилась в сон раньше, чем успела за неё ухватиться.

* * *

Няня засобиралась на рынок рано, ещё до того, как в окнах показались полупрозрачные рассветные лучи. Я проснулась от её неторопливых сборов и следила за женщиной из-под полуприкрытых век, размышляя.

Очень скоро состоятся мои похороны, и я буду мертва по документам. И тогда снять комнату станет затруднительно, домовая книга требует паспорт. Наняться куда-либо не получится по той же причине. Купить что-то значимое или войти в любое присутственное место, значит, рисковать быть узнанной. Стоит кому-то из знакомых Горчакова увидеть моё лицо и сообщить ему, и вся конструкция рассыплется.

Но это ещё полбеды.

Диагноз никто не снял. Вот где настоящая проблема. Я не просто Александра Оболенская без бумаг, я Александра Оболенская с официальным освидетельствованием о нервическом расстройстве, подписанным двумя докторами. Стоит мне появиться где угодно и назвать своё имя, Горчаков скажет одно: беглая душевнобольная, уцелела при пожаре и в помрачении ума бродит по городу. А возможно, добавит кое-что похуже: что пожар устроила она сама, что бежала намеренно, тем и опасна. Эту его версию подкрепят бумаги, показания Штейна. Кому поверит чиновник или судья: уважаемому врачу или двадцатилетней девице с историей